Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 156 – Йана Бориз

— Кто работать станет, тот и будет барыш делить?

— А как же иначе? Не все, конечно. Мы оставим на нужды предприятия сколь потребно. Чтобы не засохло следующим годом. Потом еще станем создавать общинные блага – дома, собрания, больницы, школы для детишек, артели для баб и девок. Для каждой нужды будет заведена отдельная статья, сколько на ту статью положить, решит уж фратерния скопом, не единственным чьим-то мнением.

— Вот ты сказочку расписал! – фыркнула и отвернулась, не поверила.

— Отнюдь. – И он опять пустился в живописания, перемешивал их с философствованиями, сам собою любовался, едва слезу не пускал.

Тем разом игрища их закончились, а новое началось. Новое – ни капельки не завидное, не праведное, но нужное донельзя. Она предложила помощь, но такую, чтобы и ей самой выгода. Он согласился, хоть знал, что сильно, непоправимо пачкается. Кто другой бы сказал ему, он гневно отвергнул бы – и с концом, но она – она, уже видавшая его исподнее, от кого секретов нет, не принявшая его, но притом и не порицавшая, – ей сошло бы с рук все или почти все. Разве что апостольника он не отдал бы ей на хранение, прочее же с легкостию.

Про ее мудреное ремесло он не понимал, можно сказать даже не верил, но плоды, однако ж, наличествовали, так что и верить, и принимать их все же приходилось. Так и повелось меж ними, так и скопились эти деньги, правда невеликие, коих ни на что недостанет. Потом появилась Алевтина, все иное померкло, а с весною она опять за свое, ну и он опять. Без игрищ, разумеется, какие ж игрища, если он безумствует, любя, а у нее свои резоны и пора бы обзавестись женихом. И все с теми деньгами слаживалось тихом-миром, уж он не ведал, как ей удавалось. Его же часть простенькая совсем, нетрудная, притом барыши пополам и без надувательства. Он из тех денег ни копейки не брал, все берег для фратернии. Мнил, что только так простит Господь прегрешение.

…И вот теперь она прислала весточку как условлено: голубицу с ярко-алой лентой на шейке. Где она держала это чудо, он ни разу не спросил и нигде не замечал: ни в дому ее, ни просто в лесу при ней по дельным их свиданиям. Но это ладно.

Он отправился куда обычно тем самым субботним утром после проливня, когда мокрые псы вылезали из подворотен отряхнуться и размять простуженные косточки. Она встретила его сведенными бровами.

— Беда! Тебе нужда спасаться, убираться восвояси.

— Что? – Он не уразумел – думал, послышалось.

— Тот ваятель, Листратов, он все прознал, раскусил, как орешек земляной.

— Неправда. Не может того быть.

— Аще как может. Вечор с ним свиделась, он мне самолично доложил.

— С чего бы ему тебе докладывать?

— Не твоего ума дело! – Она притопнула легонькой ножкой по траве, обрызгав его не просохшим с ночи дождем.

— Имя мое назвал, что ли? – Он еще упорствовал, не верил, хотя уже поверил в тот самый миг, как она назвала Листратова. Потому как кто окрест самый умник?

— Да нет же, не нарекал, но точно ведает про тебя. Он у мастера был, тот продал.

— Брешешь. Тому нет резону продавать, у него у самого руки нечисты.

— А вот продал. Иначе бы ваятель не молвил.

— А что ж ты не переубедила там же, тогда же? – Он хмуро посмотрел поверх ее макушки – в той стороне как раз забренчала бубенцами тройка, косцы вышли гурьбой на луг, солнышко высвободилось из пелен и так тепло, так по-доброму раззолотило округу.