Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 154 – Йана Бориз

— Об оном я смекнул. А когда именно он приезжал? В какой из дней?

— Да, почитай, через день наведывается. Как ты отбыл, так он тут как тут. То во вторник бысть. Тогда еще Анастасию Кирилловну свою приволок. Ох и шума от него, ох и злобствования! Прямо взбеленился. Вдругорядь же в четверг заявился. Тут уже с десятскими. Не иначе постановил тебя обвиноватить и законопатить в узилище.

— За что? За жемчужину?

— Ну да, за нее. Послушай, Флорушка, ты уж мне признайся как на духу, ближе тебя ведь никого у меня несть. Откудова она у тебя? Что просто так шел-шел и нашел – прости, но в то верить неможно.

— Тетенька, душенька вы моя ненаглядная! Отчего мне лгать? Нашел ее, вот вам крест! – Он выпростал из-под одеяла правую руку, перекрестился.

Она смотрела недоверчиво и немного обиженно.

— А ежели он завтра пожалует и опять зачнет буянить? Что тогда?

— Я сам с утра к нему поскачу. Следовало нынче, да я продрых безбожно, а Ерофей гнал.

— Но ведь… ведь это еще не все. Кирилл Потапыч, будь он неладен, кое-что сказал.

— И что же?

— Говорит, ты справлялся, не тяжелая ли Алевтина, Царствие ей Небесное. Исправник тогда зарубку себе поставил и уговорил, чтобы лекарю досмотреть.

— И что же? – Листратов приподнялся, облокотился, вцепился взглядом в Зизи.

— С чего есть такой твой интерес? Ты уж отворись, не лукавь. Вместе будем решать, выкручиваться.

— Тетенька! Говорите, что сказал господин Шуляпин.

— Погоди, – Донцова нетерпеливо отмахнулась. – Ежели у тебя и вправду с ней что было, так лучше не скрытничать. Прелюбодеяние не есть лишение жизни, надо различать два действа. Ежели же будешь затворяться, то их совокупят, и тогда сделается не в пример труднее.

— Клянусь, что пальцем оной барышни не касался. – Листратов вторично перекрестился. – Довольно вам? А теперь говорите, тяжелая или нет?

— Не касался? А жемчужину в навозе сыскал? И еще ночуешь в стогу? Э-э-эх! – Глаза Зизи наполнились свинцовой грустью, что невыразимо тяжелее слез. – Ладно, вижу, что тебе со мной секретничать теперь не с руки, иные наперсницы завелись в избытке. Что ж, живи как умеешь… А что до Алевтины Васильны – да, младенца ждала. Выходит, две души загубил злодей.

…И все-таки надо вернуться к деньгам, к богопротивным. К ним бы не прикасаться ни разу за всю жизнь, даже не видеть, запаха их сального не обонять. Но без малой толики денежной никак невозможно, беспросветно…

Кредит от губернских властей пошел прахом, или это все покамест притворно, а должной мздой еще возможно все поправить? М-да, со мздой вроде и грозила воспрянуть надежда, да где ж ее добыть, ту проклятущую мзду для жадных ртов? Сие раз. Лошадей тягловых ежели мужики с собой приведут, за то им плата положена, прокорм опять же. Да и слабоват тот гуж, понеже доброго коня крестьянин поставит на пашню, а худого отдаст для барщины. Лучше бы купить своих, тогда безлошадники – а те посговорчивей, многажды посговорчивей! – враз бы потянулись к ней, ко фратернии. Сие два. Самим мужикам тоже надо что-то есть, одними молитвами не протянут. Ежели люди свободные, им только есть, пить и главу приклонить. Коли же речь заходит о крепостных, а покамест разговор только о них, то надо тратиться, чтобы отнесли барину положенную долю. М-да, кабы взять кредит не деньгами, а государственными крестьянами, вышло бы выгоднее, но как потом их выкупать? Не оставлять же попечением тех, кого он назовет братьями своими? А это уж деньги серьезные, и несправедливо оно: одному давать только на порты, да калач, да овес, да кусок китайки, а другому из того же самого кармана покупать свободу. Сие три. Кроме означенного, у всякой коммерции изначально имеются долги перед властью – это подати. Куда ж без них? Сие четыре. Опытных стеклодувов он уже сыскал, на них, положим, на сей день отложено, наскреблось. Притом это малость малая, без которой никуда, но и сама по себе она не так чтобы сумела все решить. После же начинается самая морока: возвести печи, пусть сначала и небольшие. Сюда уж потребуется не монета, а капитал…