Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 114 – Йана Бориз

Думая так и передумывая, он сам себе удивлялся, отчего же допрежь не приходило в голову. И ведь силы есть, многие силы внутри заложены, не капелюшечка. Только соратников нет, вернее, не было, теперь уж точно есть и даже раньше имелись, просто он не смотрел на них как на соратников, а смотрел как на несчастных, как на обделенных, на неудавшихся. Они же вовсе не аховые, весьма ладные, годные. Просто не дадено им откровения и не надеты апостольники.

Правда, одного людского капитала недостаточно, нужны и денежные вспомоществования, но уж придется занять – тут не попишешь. Ничего, он одолжится и возвернет сторицей.

Но сперва Алевтина – самая верная и первая из всех, самая желанная. Его спутница, его сомышленница, его кладезь. И она же его оберег. И жажда его, и питие, и голод, и пища. Все она. Они вместе пройдут трудный путь рука об руку, наплодят светлых душ, благонамеренных, целое новое племя пойдет от их союза. Да, детишек воспитуют в достоинстве, в первородной человеческой добродетели. Но не одними их отроками станет полниться новый завидный мир, более них – учениками, поборниками. Жить просто и справедливо, не стяжательствовать и не лгать, терпеть и помогать ближнему, трудиться честно и самоотверженно – как просто и как манко все, что цветет пышным благоуханием в его душе. Всего-то ничего, а воспоследуй этим постулатам всякий мирянин – и обретется в Царствие Божьем не посмертно, а прямо нынче и сей же час, прямо-таки возьмет Господа за руку и пойдет бок о бок. И в том царстве жить – самая наивысшая награда.

Тот день закончился слезами. Но не о потерянной жемчужинке, нет! Слезы лились счастливые, благостные, беззаветные. Такие легкие, будто нежная и властная длань избавляла от лживых пелен, освобождала едва сросшиеся после падения, едва зажившие крылья. Он пробовал их несмело, но с огромным желанием, они же отзывались уверенным тихим звоном, дескать, готовы поднять и понести ввысь. Он помчался поутру, едва рассеялась дымка от ночного, такого уверенного в себе морозища. Наступивший день обещал начало оттепели, и это хорошо, это добрый знак. После крещенских всегда отпускает, как будто зима уж переболела, миновала опасный хребет и теперь пошла на поправку, теперь не то, что прежде. И даже о потерянной жемчужине уже не хотелось жалеть, не кручинилось более о ней сердце. Ведь он сказал себе, что не стяжатель, зачем же стяжательствует нынче, когда потеряна одна лишь сережка, а вовсе не бессмертная, не прекрасная, облаченная в белый апостольник душа его?

Путь лежал не к ней, голубушке, а подальше, много дальше – в Брянск. Там, и только там из осиротевшей серьги сделается подвеска стараниями старого опытного мастера. Никому иному не позволительно – напортят. Только ему одному.

* * *

Под проливной дождь попал Флоренций, а захворала Зизи. Давешняя ее мигрень служила предтечей недугу, а не последствием нервических потрясений, как полагали домашние.

После свидания с Нежданой, оврага и всего порочного, к чему склоняла его бесстыжая мавка, ваятель вернулся в усадьбу совершенно не в себе. Он ступил в вестибюль, осторожно снял хлюпающие сапоги и отяжелевший водой камзол, стряхнул капли с волос, приценился: в гостиной никого, из столовой не пахнет кушаньями, дверь в кабинет привычно отворена. Степанида к нему не вышла. На первый взгляд ничего странного, настораживающего, между тем что-то незримое, не облекаемое словесами все-таки витало.