Книга Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал!, страница 27 – Алекса Рид

— Всё кончено. Я здесь.

И в тот самый момент, когда его пальцы коснулись моей кожи под спутанными волосами, а моё лицо прижалось к его шее у ворота рубашки, меня пронзила волна… чего-то. Не боли. Электричества. Живого, ослепительного жара, идущего из самой глубины. Он резко отстранился, его глаза расширились от шока.

На его шее, чуть выше ворота, прямо над ключицей, проступало пятно. Сначала просто покраснение, а потом оно начало обретать форму. Чёткие, изящные линии, похожие на древние руны, сплетались в сложный символ, отливающий при тусклом свете перламутровым, едва заметным сиянием. Метка.

Одновременно я почувствовала жгучую волну на собственном запястье. Я отдернула руку, закатала рукав. Там, на внутренней стороне предплечья, зеркально отображаясь его знаку, проявлялся точно такой же символ.

Метка истинной пары. Легенда. То, о чём говорили в сказках и шептались в аристократических салонах. Немногие драконы обретали её, и только со своей единственной, предначертанной судьбой половинкой. Она проявлялась при прикосновении, когда обе души были готовы…

Рихард смотрел на моё запястье, и на его всегда непроницаемом лице читалось чистое, нефильтрованное потрясение.

— Но… это невозможно, — прошептал он хрипло. — Драконы чувствуют пару сразу. С первого взгляда, с первого прикосновения… Я должен был почувствовать раньше…

Его голос сорвался. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря: недоверие, смятение, гнев на судьбу и что-то ещё, тёмное и жадное, что он больше не мог скрывать.

А я смотрела на эту прекрасную, проклятую метку, чувствуя, как внутри всё опустошается, сменяясь горькой, истерической яростью. Нет. НЕТ. После всего, что случилось сегодня. После его холодных слов, после объятий, которые он назвал ошибкой, после того как я сама себе поклялась…

«НИКАКИХ ДРАКОНОВ!» — закричало во мне.

Это была последняя мысль, прежде чем волна физической боли от шока, адреналина и этого чудовищного откровения накрыла меня с головой. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Голос Рихарда, звавший меня по имени, прозвучал как будто из-под воды. Я видела, как его рука тянется ко мне, как его лицо искажает, но уже не могла на это реагировать. Тьма сомкнулась, мягкая и безжалостная, унося прочь и боль, и страх, и этот ослепительный, невыносимый символ на коже.

Сознание возвращалось ко мне медленно, продираясь сквозь ватную пелену усталости и тупой боли в животе. Первое, что я почувствовала, — это мягкость под собой и знакомый, сбивающий с толку запах. Чистого белья, кожи и чего-то тёплого, пряного. Его запах. Я открыла глаза.

Над головой было не потрескавшееся дерево моего потолка, а массивное деревянное изголовье. Большая, широкая кровать. Я лежала, укутанная до подбородка одеялом, а под ним… на мне снова была его рубашка.

Воспоминания нахлынули лавиной. Тёмный переулок, блеск ножа, его фигура, возникающая как грозовая туча, щелчки и удары, его руки, прижимающие меня к груди, и этот ослепительный, жгучий жар… Метка.

Я резко села, сдернула рукав рубашки. И замерла. На внутренней стороне левого предплечья, чуть выше запястья, лежал тот самый символ. Нежнее, чем вчера в полумраке, но неоспоримый. Сложное переплетение линий, напоминающее то ли цветок, то ли звёздную карту, отливало при дневном свете едва уловимым перламутром. Он не исчез. Это не был сон или галлюцинация от шока.