Книга Голубой ключик, страница 71 – Лариса Шубникова

Сделав все возможное, Бартенев забрался в седло и поехал к усадьбе. Опять гнал, опять смотрел вперед себя, не отвлекаясь на искристые сугробы и елки в пушистых снежных уборах. До поворота доехал быстро, но придержал коня: аккурат к защитному пологу катился возок, а в нем сидели четверо, в одном из которых признал Алексей опекуна барышни, Михаила Ильича Глинского.

В тот миг увидал Бартенев вдалеке другой возок, каким правил Герасим, а в нем — Софью. Алексей хоть и был в смутных мыслях, обрадовался, что дитя, зная, что явилась встречать его, как и было уговорено. Знал как-то, что приехала не только за добрыми вестями, но и чтоб быстрей увидеться.

— Софья! — закричал Глинский и бросился было навстречу к ней, да стукнулся о защитный полог. — Софьюшка, синичка моя!

— Дядюшка? — барышня сошла с возка и опасливо приблизилась к опекуну; Бартенев видел горестный ее взгляд и недоверчивость, какая ясно читалась на ее прелестном личике.

— Синичка, детонька моя, — Глинский стянул шапку с головы и повалился на коленки. — Прости меня, прости!

— Михайла Ильич... — Софья бросилась к дядьке и упала на колена с другой стороны полога, прижав ладошку к прозрачной его поверхности, будто к оконному стеклу. — Дядюшка, миленький, ну что ты, что ты...

— Синичка, — плакал Глинский, вмиг состарившись в два раза против прежнего, — знал бы, что отправляю тебя в Стужу, так не отдал бы. Детонька, хорошая моя, думал есть у нас год, а оно вон как...

— Дяденька, встань, — заплакала Софья. — Встань, озябнешь.

— Пусть замерзну, пусть! — Глинский взвыл. — Мог бы, вместо тебя пошел! Мне б еще времени, хоть малую толику! Я б нашел другую какую, а тебя б отдал за Андрейку. Синичка, не знал я, что Стужа так близко. Обманули меня Кутузовы, обманули! Заговорили, навтолкали в уши, что в гости зовут, чтоб ты попривыкла, чтоб другим годом не боялась. Сонюшка, это мне наказание за то, что сам хотел их облапошить. А за тебя всю жизнь буду молиться. Кто ж дите свое любимое отдает? Это ж как сердце себе вырвать.

— Дяденька, хороший мой, не плачь. Не твоя вина, не твоя! Зла не держу, верь мне. Миленький мой, голубчик, тебя отцом почитала, так разве могу я обижаться. Как я рада, что вы все приехали, как рада, — Софья улыбнулась сквозь слезы. — Думала, что отдали меня и позабыли.

— И думать такого не моги, — Глинский утирал слезы шапкой, зажатой в кулаке. — Как узнали про Стужу, сразу к тебе. Наша ты, наша, синичка Сонюшка.

— Софья, — из возка Глинских вышел молодой человек, высокий и статный, — Софья, здравствуй.

— Андрюша, братец, — барышня улыбнулась, утирая мокрые щеки. — Как я рада тебе. И Митя тут, и Любочка.

— Сонюшка... — в возке зарыдала девица. — Сестричка...

— Ну будет тебе, — другой молодой человек, какого Бартенев определил, как Дмитрия, выскочил из возка и потянул за собой сестру. — Не огорчай Софью.

Бартенев спешился и встал поодаль, не захотел мешать разговору, какой не утихал: плакали, смеялись, шептали что-то. Алексей видел перед собой семью, да крепкую и такую, в которой любят друг друга искренне и тепло. Пожалел, что о нем самом плакать будет некому, но печалиться не стал, однако, не потому, что не захотел, а оттого, что почувствовал злость; Андрей уж очень горячо смотрел на Софью, и то Бартеневу совсем не понравилось.