Книга Голубой ключик, страница 67 – Лариса Шубникова

— Какие шутки? Если та прозрачная, которая приходила ко мне ночью, прежняя жертва, то я совсем не хочу выглядеть как она. Вы заметили, какой простой фасон? Ни вышивки, ни сборок на рукавах. Если уж идти к Карачуну, так хоть нарядной. Жаль, что прическу нельзя сделать, очень жаль. И откуда у Мороза такие фантазии, что обреченица должна быть непременно простоволосой?

Софья не то чтобы всерьез думала о нарядах, но привычка следовать совету почившей тетки Ирины, пересилила: та всегда говорила, что женщине пристало быть хорошо одетой при любых обстоятельствах, будь то праздник, поминки, крестины или смерть.

— Софья Андревна, я сдаюсь, — Бартенев смотрел на нее странно: и с нежностью, и с ярким блеском в глазах. — Будет вам рубаха. Да и не только она.

— А что еще? — Софья не сдержала любопытства и шагнула к нему ближе. — Что?

— А вот не скажу, — Бартенев склонился и прошептал ей на ухо: — Теперь мучайтесь неизвестностью. Считайте, что это месть за старика.

— Подарок? — Софья поежилась и хихикнула: его меховой воротник щекотал ее щеку.

— Подарок, — кивнул.

Барышня на миг забылась, засмотревшись не пригожего Бартенева, а после удивила саму себя: положила ладошку к нему на грудь, поднялась на мысочки и легонько поцеловала в щеку. Впрочем и отпрянула скоро, испугавшись собственной смелости.

— Это за подарок, — прошептала и опустила личико, полыхнувшее стыдливым румянцем.

— А за просто так? — Бартенев смотрел горячо, да так, что Софья едва не вспыхнула от его взгляда. Вспомнила и его крепкое объятие давешней ночью, и его губы на своей шее, и его слова, какие туманили разум.

— Алексей Петрович... — пролепетала барышня, не зная куда деться от его пламенного взора. Собралась было отойти, да он не пустил: взял за локоть и потянул к себе.

— Только лишь за подарок? Жадная, — попенял Бартенев, склонившись к ней.

— Мы не одни, — прошептала Софья, увидав вдалеке Герасима, и попыталась было отойти.

— А если б были одни? — удержал за руку, крепко сжав горячими пальцами ее ладошку.

Софья и хотела бы упрекнуть его в излишней настойчивости, быть может, в бесстыдстве, да не смогла. Потерялась, смутилась, но за собой знала, что эдакое бессилие делает счастливой, заставляя позабыть обо всем, кроме мужчины, что стоял перед ней; высокий черноглазый Бартенев волновал ее куда больше, чем Юрочка Пушкин, в которого она влюбилась еще подростком, увидав в церкви, аккурат перед Пасхой. Правда, чувства эти не выдержали испытания временем: иссохли за пару месяцев, скукожились и осыпались пылью, оставив по себе приятные воспоминания о том, как сладко ныло сердечко майскими ночами.

Она смотрела на Бартенева, забывшись и жалея лишь об одном: на счастье оставалось слишком мало времени. Быть может, это и стало причиной грусти, которая окутала, заставила померкнуть теплую радость и нежность, что затеплились в ней.

— Алёша, — прошептала тихонько, — как жаль, что мы не встретились раньше.

Он вздрогнул, взгляд его стал тоскливым, видно, в ответ на ее печаль. Бартенев прикрыл глаза на миг, а когда снова посмотрел, Софья увидела другого человека: решительного, сильного, пылкого.

— Я тебя не отдам. Никому, — отчеканил.

Теперь пришел ее черед вздрогнуть и замереть: она не могла и представить себе, что один лишь взгляд может так обжечь.