Книга Голубой ключик, страница 55 – Лариса Шубникова

Через половину часа умытый и начисто выбритый Бартенев стоял посреди гостиной, глядя как Настасья разжигает камин. Чуть прищурился от яркого огня, а после взял тяжелое кресло и вышел вон. Добрался до покоев Софьи, поставил свою ношу у ее дверей и уселся. Он сам не понимал, для чего это сидение, зачем этот караул, но чувствовал, что нужно так и никак иначе.

Из-за двери раздавался плачь Веры, глухие ее стенания, а вот голоса Софьи Бартенев не услыхал. Он сидел неподвижно, всеми помыслами своими и всем сердцем был он с барышней, жалея лишь об одном, что не может смотреть в ее глаза и быть рядом, чтобы облегчить ее горе и изменить ее участь.

Через час из покоев вышла вдова, утирая платочком мокрые от слез щеки:

— Алёша, ты... — он оглядела его, но бессильно махнула рукой и пошла прочь. Бартенев услышал лишь стук закрываемой двери ее спальни, и снова смотрел на стену в нелепом и бесполезном ожидании.

Через два часа, когда за окнами стемнело, явилась Настасья и поставил у ног Бартенева свечу. Хотела, видно, что-то спросить, да не решилась и ушла, всхлипывая. Еще через час у покоев показался Герасим, огрел злобным взглядом Бартенева и постучал в дверь Софьи:

— Барышня, отоприте, — попросил.

— Потом, Герася, после, — отозвалась Софья.

— Отоприте, — упрямился мужик. — Что ж одной-то там? Вы хучь скажите, что за беда?

— Иди, Герасинька, иди. — Голос ее звучал тихо, и в нем Бартенев не услышал слёз.

— Довольны? — злой Герасим накинулся на Алексея. — Что сотворили? Что?! Немедля увезу ее отсель!

— Не получится, — Бартенев не сердился за злобного. — Из Щелыково могут выйти лишь Кутузовы, я и Вера Семёновна. Поедешь, так защитный полог тебя остановит и вернет обратно к поместью.

— Волшба ваша козлячья! — Герасим сжал кулаки.

— Уймись. Поздно кричать. И взглядом меня не жги, я и сам так умею, да толку-то, — Бартенев вздохнул и привалился головой к стене.

Герасим взвыл и заметался по коридору:

— Софье Андревне не жить? — спросил, остановясь.

— Ее Карачун выбрал обреченицей*, — теперь уж Бартенев сжимал кулаки. — Софье Андревне выпала незавидная участь сойти в Голубой ключик, чтоб люди не погибли от холода и голода. Стужа у порога.

— Да твою ж... — Герасим удержался от сквернословия. — Так и знал. Шептались давеча в людской. Стужу эту проклятую поминали.

— Ну это мы еще поглядим кому и кого отдадут.

— Мыслишки есть? Так я с вами! — мужик кинулся к Алексею. — Говорите, что делать.

— Думать, — сказал Бартенев. — А ты ложись нынче у входной двери. Полезет во флигель Родька, гони его. Он хозяевам служит, придет разнюхать что и как.

— Сделаю, — Герасим со злобной ухмылкой стукнул кулаком об кулак. — Шкуру спущу, коли сунется. А об чем думать-то, сударь?

— Поговорю с Софьей Андревной, а там уж... — Бартенев запнулся, но не смолчал: — Теперь мы все в одной лодке, рассчитывать более не на кого. Ты да я, да Вера Семёновна. Вот и все наше войско. Герасим, не суетись, тише будь. До поры береги силы.

— Тише, ага, — мужик сплюнул зло. — Дело мне дайте! Инако умом тронусь сиднем сидеть!

— Завтра утром свези дровишек к Голубому ключику, — Бартенев дал приказ, зная, что всякий служилый, буде то матрос или солдат, должен быть занят. — Лошадей проверяй каждый день, будь готов сразу запрягать и гнать во весь опор. Смотри в оба, карауль.