Книга Голубой ключик, страница 31 – Лариса Шубникова

— Вот так-то, Алексей Петрович, — она показала язык письмецу и аккуратно сложила его, прижав сверху книжицей.

Софья слышала шаги за дверью, голоса Верочки и Ксении, понимая, что пришло время спуститься к обеду, но отчего-то не нашла в себе сил. Вместо того, чтоб идти в столовую, барышня подошла к окну и принялась глядеть на заснеженные деревья, на сугробы, что сияли нестерпимой белизной. Софья не совсем понимала своих чувств, какие странным образом противоречили друг другу: ей не понравился дом Кутузовых, но очень полюбилось Щелыково. Усадьба напоминала девушке еловую ветку, какая раскинулась на земле, пятная твердь флигелями, амбарами и хозяйской доминой — темной и неприветливой. Некстати припомнила барышня и похороны, и могилы, какие укрывали лапником в память о том, что много есть вечного, но только не людская жизнь.

— Матерь Божья Царица Небесная... — Софья перекрестилась. — Что ж это я? К чему такие мысли? Господи, спаси и сохрани. Мрачно здесь, на улицу бы...

Вздрогнув, барышня снова вернулась мыслью ко сну, что увидала ночью в тот самый муторный час, какой называют смертным. Приснился ей Кутузовский дом, утопающий во мраке, двор и парк, по какому она бежала, чтоб спастись от темени. В конце аллеи, аккурат на повороте к Голубому ключику, увидала Софья женщину — простоволосую и бледную. Едва не вскрикнула, подумав на миг, что видит перед собой усопшую матушку, но вскоре поняла: не она, всего лишь похожа. Женщина поманила ее прозрачной рукой туда, где сияло голубое зарево, а Софья взяла да и пошла за ней. Едва ступила в синеватый свет, так будто вздохнула легче. Одного боялась — страшного дома, что черной громадой стоял за спиной.

Барышня снова перекрестилась, вздохнула и наново вздрогнула, услыхав голос.

— Софинька, обедать пора, — в дверь тихонько постучалась Кутузовская вдова. — Идем, милая, Василь Иваныч не любит долго ждать.

— Спасибо, голубушка! — отозвалась Софья. — Ты ступай, я после!

— Воля твоя, но поторопись. — Звук шагов утих, оставив барышню в тишине мрачного дома.

Софья не снесла тревожного одиночества, встрепенулась, накинула на лицо улыбку и, захватив письмо для Бартенева, вышла в коридор. Сделав несколько шагов к его двери, столкнулась с ним самим, да забавно так: едва не уткнулась носом в грудь высокого лешака.

— Сударыня, караулите меня? — ехидно спросил Бартенев. — Вынужден разочаровать, виршей пока не сложил. Или вы по иному делу?

— По вашему делу, сударь, — Софья протянула ему листок и смотрела на то, как он осторожно берет его, а потом долго разглядывает.

— Почерк у вас ясный и убористый, — оценил Бартенев. — Отрадно, знаете ли. Одного не могу понять, с чего вы решили, что я люблю цветочные ароматы?

— Я решила, что не любите, — Софья сладко улыбнулась и пару раз взмахнула густыми ресницами. — Оттого и надушила листочек. Согласитесь, Алексей Петрович, фиалки лучше, чем конюшня.

— Намекаете, что от меня пахнет лошадьми? — он ухмыльнулся. — Ложь. Вы хотели меня позлить. Не вышло, сударыня.

— Какая жалость, — Софья разочарованно вздохнула.

— Не отчаивайтесь. Успеете еще напакостить, — Бартенев сложил письмецо и спрятал его за обшлаг рукава. — Идемте обедать?

— И руку предложите? — барышня нарочито удивилась. — В чем же подвох?