Книга Голубой ключик, страница 12 – Лариса Шубникова

Вскоре явился Семён и вновь принялся уговаривать хозяина отведать горячих щей. Бартенев отложил в сторону перо, захлопнул чернильницу, какая досталась ему от отца, и согласился. После смотрел вослед верному слуге, который бросился вон из кабинета, чтоб приказать накрыть на стол.

Голода Алексей не чувствовал, равно как и всего остального. Однако звучало в нем тревожным набатом предвестие, но не людское, а колдовское. Бартенев знал наверно — это к «Стуже», какую ждали через год. Знал и то, что нужно бы поскорее вернуться в Щелыково и начать приготовления, чтоб встретить напасть плечом к плечу со своим родом.

— Батюшка, Алексей Петрович, готовенько все, — Семён опасливо заглядывал в кабинет. — Стряслось чего? Вы сами не свой. Вон и глазки потемнели...

— Помолчи, — бросил Бартенев слуге. — С рассветом тронемся в Щелыково.

— Никак не можно! Вечор прислали «Баталию» от Николая Ляпунова!

— От Николашки? Где?

— Так вот же, на окошке за шторкой лежит, — Семён натянул рукав на ладонь, подхватил камень алого цвета и протянул хозяину. — Горячая, зараза.

— Неугомонный, — голос Алексея опасно зазвенел: вспомнил о Николае Ляпунове, закадычном своем враге, и принял от камердинера «Баталию», какая осыпалась красной пылью, едва очутившись в руках чародея.

— Так что, Алексей Петрович? — Семен ждал хозяйского слова.

— Задержимся на день.

---

Аманта — возлюбленная, любовница.

Красный петух — фразеологизм — устроить пожар.

Гусяны — длинные, широкие и лёгкие суда с плоским дном и низкими бортами для перевозки груза.

Мокшаны — суда с двускатной крышей, которая нужна была, чтобы укрыть от дождя зерно, которое преимущественно возили на мокшанах.

— Дядюшка, опоздаем, — Софья нетерпеливо ерзала на стульчике. — Пропустим все!

— Уймись, синичка. Хватит на твою долю потехи, — Михайла Ильич завтракал неторопливо, да по старинке, по-боярски: и мяска жареного, и каши рассыпчатой, и икорки соленой. Заедал все мочеными яблоками, до каких был большим охотником.

— Так начнется вскоре! Дяденька, баталий давно уж не было, а тут Ляпунов и Бартенев сойдутся. Оба чародеи в пятнадцатом колене, а это сила немалая! Се манифик!

— Софья, тише будь, — уговаривал Глинский. — Опять кофей пьешь? Вся трапезная пропахла жженым. И где Андрейка с Митькой? Люба где? Почему не за столом?

— Так рань несусветная. Еще и не рассвело, — Софья положила ручки на колени, в попытке успокоиться.

— Что, синичка, ночью подскочила? Красу наводила? — дядька ухмыльнулся, но без злобы.

— А как же? Конечно, — барышня поправила непослушный завиток, какой выбился из прически. — Вся Кострома соберется. Дядюшка, не могу я вас опозорить. Что люди скажут? Что Софья Петти не прибрана? Это ведь не только мне урон, но и всему семейству Глинских.

— Врешь ведь и не краснеешь, — смеялся Михайла Ильич. — Для тебя всякая потеха, лишь повод принарядиться. Что? Что елозишь? Беги уж, накидывай шубку потеплее. Морозец.

— Я мигом, голубчик!

Софья легкокрылой птичкой взлетела по лестнице, добежала до своей комнатки и подхватила кунтушек. От радости не сразу попала руками в рукава, но осилила, и вскоре стояла в передней, притоптывая ножкой от нетерпения.

— Аниська, шапку подай, — Михайла Ильич вышел из трапезной. — Шубу неси. А ты, синичка, ступай, садись в возок.