Книга Голубой ключик, страница 111 – Лариса Шубникова

Старший ее брат, Петр, какой поселился в Санкт-Петербурге, отличался от нее буквально всем: весел, остроумен и обаятелен. Мари знала, что повадкой он пошел в мать — лукавую, искристую и легкую нравом, притом, с добрым и чутким сердцем, полным любви. Петруша, получивший почетное назначение в Преображенский полк, уж успел проявить себя и на военном поприще, прослыв одним из самых сильных чародеев-воинов, и на любовном: встретил на балу при дворе очаровательную Татьяну Олсуфьеву, влюбился без памяти и покорил сердце Петербургской красавицы: в семье Бартеневых ждали свадьбы, какую назначили на следующую весну, и надеялись на счастливую судьбу сына.

Мари радовалась за брата, но горевала из-за себя, понимая, что ей, невезучей, досталась ледяная кровь, и это в семье, где все дышало теплотой и любовью. Барышня оттаивала лишь тогда, когда смотрела на родителей; те обожали друг друга, несмотря на то, что со дня их свадьбы прошло уж более двадцати лет. Мари видела их непохожесть, не понимала, как могут они ладить, но чувствовала, что один дополняет другого, становясь одним целым и совершенным: матушка воодушевляла батюшку, а он взамен дарил ей надежную защиту и уверенность в дне завтрашнем.

Барышня знала, что отец и мать тревожатся о ней, однако недоумевала, отчего они ни разу не упрекнули ее за отказ пойти замуж, за ее разборчивость, и никогда не настаивали на свадьбе. Сначала ей казалось, что и сами они ждут наилучшей партии: дочери богатейшего чародея Бартенева не всякий под стать. Со временем поняла: не злата хотят для нее, не титула, не статуса, а счастья. Вот то совсем подкосило красавицу: ледяное ее сердце не обещало ничего, даже крошечной надежды на любовь или простую привязанность.

— Галантус... — прошептала Мари и раскрыла ладонь, на какой расцвел призрачный подснежник, символ последней надежды, родовое заклятие по матушкиной кровной линии. — Отчего ж не могу сама себе помочь? Отчего не могу сама себе удачи наколдовать?

В тот миг по комнате прошелестел тихий ветерок, пахнуло волшбой, древнее которой Мари не знала! Под образами встала прозрачная женщина, улыбнулась ласково и встряхнула руками, будто брызнула голубой сияющей водицей, а после истаяла, обернувшись роем серебристых песчинок.

— Батюшки-светы! — Мари вздрогнула и попятилась, глядя в угол, где миг тому назад стояла прозрачная. — Обреченица? На матушку похожа....

Барышня знала, через что прошли мать и отец, как нашли свое счастье, как выцарапали его из крючковатых пальцев Карачуна. С того и обезмолвела, прижав руки к груди, унимая гулко стучащее сердце.

— Неужели сон в руку? — прошептала. — Голубой ключик зовет? Быть того не может!

Мари схватилась за голову, присела на край постели и пропала в задумчивости, вспоминая и дурные свои сны, и дедово письмо. С самого лета видала девушка одно и то же: что идет она по сугробам, какие блестят на ярком закатном солнце, смотрит на вековые ели, укрытые снегом, но холода не чувствует, лишь тепло, к какому ее манит. Виделся впереди колодец с прозрачной голубой водицей, а рядом с ним — мужчина. Лица его она не так и не разглядела, но запомнила и светлые пшеничные волоса, и широкие плечи под богатой шубой. Любопытствуя, подходила к нему, но замирала: сковывало морозом, а после наваливалась кромешная тьма и слышался страшный шепот и тихий вой, от какого леденела кровь.