Книга Дневная жена незрячего Дракона, страница 22 – Хель Сорго

— По тебе не скажешь, – протянула задумчиво, блуждая взглядом по его лицу и фигуре, по купе, с мелькающими на стенах тенями и бликами редких огней снаружи, по раскрытому чемодану на полу, где тихо ворочалась малышка, утопая в моих платьях.

— Хорошо, если так, – отозвался Райдо. – В такой семье мальчику только два пути открываются: вырасти неженкой, или стать мужчиной, который будет заботиться обо всех дальше, как заботились они, пока был мал.

— Если осознанно выбрал второе, это достойно уважения.

— Осознанно, – кивнул Райдо, – это потом уже мир решил показать, что не зря. Силы действительно понадобились, над моей семьёй нависли тучи, полные смертоносных молний и пугающего грома…

— Расскажешь?

— Как-нибудь потом, – пообещал граф.

— Это связано с тем, что с тобой теперь происходит?

— Всё верно, – последовал кроткий и простой ответ.

И он всё-таки забылся поверхностным, но таким нужным и желанным сном.

Я гладила его влажным платком по лбу, пока не задремала тоже, укаченная песнью поезда и шелестения ветра за окном, который всё искал хотя бы крохотную щелку, чтобы забросить к нам колкие снежинки, бьющие об обивку поезда и стекло, будто хрустальной крошкой.

Начиналась буря. Но близость рассвета успокаивала…

Из дрёмы вывел меня Эрик, который вслед за сестрёнкой заворочался на неудобном для сна сидении.

Ощутив укол совести, что не успела даже ничего подложить ему под голову, я решилась на попытку продлить всем сон ещё хотя бы на пол часика. И начала сначала шёпотом, а заем чуть громче петь «колыбельную», точнее, единственную рождественскую песню, которую помнила. Торжественную и грустную (но от того лишь, что при её звучании душе проще видеть всё то остальное, что идёт в противовес этому торжеству…) заставляющую сердце сжиматься, а душу верить, что она способна летать.

Здесь вместо Рождества другие праздники, но не чудо ли, что отмечают их почти в те же дни, что и в моём мире?

Я тихо пела, но голос – будто перезвон колокольчиков, о которых и было написано в песне, звенел, взлетая над шумом железной дороги, завыванием ветра снаружи, чьих-то голосов вдалеке, недовольных от раннего подъёма людей. И неожиданно прозвучали подхваченные слова мои из соседнего купе голосом, явно человеку не принадлежащим.

Друг Райдо пел так, что можно было усомниться, не запись ли включили. Да только не было здесь для этого таких машин. А голос – был, то ли мужской, то ли женский, то ли детский, то ли старческий, но вытягивающий ноты совершенно, пугающий чистотой. И кто-то из другого купе подхватил мелодию флейтой. А некто другой начал распускать по вагону, будто детский весёлый смех, звон бубенчиков в такт.

И сквозь ватные снежные тучи пробился рассветный багровый луч солнца.

И граф взглянул на меня льдисто-синими глазами, полными внимания, интереса и чего-то ещё, пока не понятного мне, вплетающегося в холод его взгляда.

Он даже не думал подниматься с моих колен. И сделал это, лишь когда Тося всё-таки заплакала, требуя еды и заботы.

Он первым встал к ней и подхватил на руки, бросив мне смешливое:

— Я сам, неумеха, – и потянулся за молоком.

— Это моя племянница, не твоя, – заспорила я.

— Мне кажется, я ей нравлюсь больше, – усмехнулся граф, когда малышка перестала плакать и без капризов дала ему себя накормить. – Что это была за песня, моя госпожа?