Книга Репетитор для мажора, страница 47 – Шарлотта Эйзинбург

— Девчонку, что сбила моего сына, задержали, — произносит он бесцветным голосом. — Её отец уже обрывает мне телефоны, но я его уничтожу. Сотру в порошок вместе со всей их семьёй.

Я ничего не отвечаю. Мне плевать на Анжелу. Плевать на месть. Я хочу только одного — чтобы дверь открылась, и врач сказал, что Марк будет жить.

Проходит вечность, прежде чем выходит хирург. Он стягивает маску, его лицо серое от усталости.

— Соболев? — врач смотрит на Романа. — Жить будет. Парень крепкий, спортсмен, это его и спасло. Тяжёлое сотрясение, перелом трёх рёбер — одно задело лёгкое, пришлось ставить дренаж. Перелом ключицы и сильные ушибы. Сейчас он в медикаментозном сне.

Я чувствую, как из легких выходит весь воздух. Живой. Он живой.

— К нему можно? — быстро спрашивает Роман.

— Сейчас нет. К утру переведем в палату интенсивной терапии, тогда разрешу на пять минут.

Отец Марка кивает, достает телефон и отходит в сторону, уже начиная раздавать указания своим помощникам: лучшие лекарства, отдельная палата, охрана.

— Таисия, — он оборачивается ко мне. — Езжай домой. Ты выглядишь так, будто сама под машину попала. Я пришлю за тобой машину утром.

— Нет, — я упрямо вскидываю подбородок. — Я никуда не поеду. Я буду ждать здесь.

Он хочет возразить, я вижу это по его глазам, но потом просто кивает.

Марка переводят в палату только на рассвете. Мне разрешают зайти первой — кажется, Роман Соболев оценил моё ночное бдение в коридоре.

В палате тихо, только мерно пищат приборы. Марк кажется непривычно маленьким на этой огромной белой кровати. Его голова забинтована, на лице ссадины, плечо зафиксировано сложной конструкцией.

Я сажусь на стул рядом, осторожно беру его за руку. Она тёплая. Настоящая.

— Привет, мажор, — шепчу я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы.

Его пальцы в моей руке едва заметно вздрагивают. Ресницы подрагивают, и через мгновение он медленно, с трудом открывает глаза. Взгляд мутный, сфокусированный на мне не сразу.

— Тая? — его голос — едва слышный шепот. — Ты... ты чего плачешь? Опять двойку... поставила?

Я всхлипываю, прижимая его ладонь к своей щеке.

— Четыре, Марк. Тебе поставили четыре. Ты сдал.

На его губах появляется слабая, почти призрачная ухмылка.

— Значит... Лондон... спасён?

— К чёрту Лондон, — выдыхаю я. — Слышишь? К чёрту всё, Марк. Только не пугай меня так больше. Никогда.

Он пытается сжать мою руку, его глаза на мгновение становятся ясными и глубокими.

— Худи... — шепчет он, косясь на толстовку, лежащую у меня на коленях. — Мой талисман... не сработал.

— Сработал, — я глажу его по руке. — Ты здесь. Ты жив.

Марк закрывает глаза, его дыхание становится ровным. Он засыпает, но в этот раз я знаю — он вернётся. А я буду рядом. Столько, сколько потребуется. Потому что Снежная Королева больше не боится растаять. Она боится только одного — потерять то, что делает её живой.

Две недели.

Ровно четырнадцать дней оглушительной, звенящей тишины. С того самого момента, как я держала его руку в палате интенсивной терапии, мы не виделись и не переписывались. Но эта пауза была нужна нам обоим.

Две недели, чтобы каждый остался наедине со своими мыслями. У меня было время злиться, плакать, ненавидеть его за этот дурацкий спор и ненавидеть себя за то, что поверила. Но с каждым днём злость выветривалась, оставляя после себя только кристально чистую, обнаженную правду: когда я видела, как он без сознания лежит на мокром асфальте, мой мир рухнул. Внутри меня всё перевернулось. И сейчас я точно знаю: я готова дать ему шанс. Готова выслушать.