Книга Под мраморным небом, страница 35 – Джон Шорс

Шива – индийский бог разрушения и созидания. В данный момент он, видно, и впрямь трудился: в трущобах на одной из хижин пылала соломенная крыша. Я повернулась в сторону Мекки и быстро произнесла молитву. Я пообещала Аллаху – отчасти, чтобы позлить мужа, ну и, конечно, потому, что хотела помочь погорельцам, – что пошлю со слугой деньги пострадавшим. И врача им отправлю. Ладли, как и я, была привычна к таким зрелищам, но сейчас, я видела, ее губы шевелились: она обращалась к своим богам. Я стиснула ее руку:

— Мне тебя не хватало.

— Вот как? – Она улыбнулась, обнимая меня. Кожа на ее смуглом лице натянулась. – Неужели ты не счастлива со своим старым ослом?

— Я?! Счастлива? – Сидя на плите из песчаника, я поменяла положение. – Я лишь еще один кусок мяса для его ненасытной утробы.

— В самом деле?

Я смотрела, как поднимающийся от пожарища дым рассеивается в бледном небе Хиндустана.

— Несколько лет назад я приходила сюда со своими родителями. Мы здесь приятно провели время. Папа и мама кормили друг друга вишней, косточки сплевывали вниз. – Я взяла камешек и отбросила его в сторону. – Они так любят друг друга, Ладли. Я всегда молилась, чтоб Аллах и мне даровал такую любовь.

— А ты несчастна. – Голос Ладли заглушил донесшийся издалека рев слонов. На широком речном берегу собралась группа мужчин. Они находились на большом удалении от нас, но я без труда определила, что все они – представители знати, так как на них были яркие туники. В руках мужчины держали длинные пики. В центре круга, который они образовали, стояли два слона.

Зная, что мужчины пиками будут натравливать слонов друг на друга до тех пор, пока те не вступят в схватку и не обагрят кровью свои бивни, я перевела взгляд на крошечное зеркальце на своем пальце. Как бы мне хотелось полюбить человека, который обожал бы несовершенства моего лица. Красота мамы была безупречна, но даже будь у нее изъяны – родинка или кривой зуб, – отец, я уверена, ими бы восхищался.

— На днях он ударил меня, – призналась я. – А потом заставил...

— Что?

Я медлила с ответом – не хотелось говорить вслух о пережитой мерзости.

— Ничего... Ты можешь представить, чтобы отец ударил маму? Да он бы скорее умер.

— Псина поганая! – проговорила Ладли. – Сучье отродье.

«Красноречие» Ладли всегда вызывало у меня улыбку, и сейчас я тоже улыбнулась:

— Ох, ну и язык у тебя, Ладли!

— Может, если бы ты выросла не в гареме...

— Не беспокойся, ругаться я тоже умею.

— Так что ж ты молчишь? Давай говори.

— Что?

— Кто, говоришь, твой муж?

Я широко улыбнулась. У меня на душе вдруг легко стало.

— Облезлый козел с помоями вместо мозгов и навозной кучей вместо дома.

Ладли прыснула со смеху:

— Для знатной особы совсем неплохо. Хотя можно и покруче. Ты чаще упражняйся в его присутствии, когда он кого-нибудь тебе напоминает.

— Кабана, например?

— Ну что ты, кабан – умное животное. А твой Кхондамир – самая настоящая жаба. Более безобразной и безмозглой твари на всем свете не сыскать. – Ладли немного расслабила сари на своей пышной груди. Этот наряд всегда доставлял ей неудобство, хотя выглядела она в нем великолепно. – Выпороть бы того, кто придумал сари, – сказала она. – Или, еще лучше, заставить мужчин походить в таком одеянии хотя бы день.

— Можешь представить Кхондамира в сари?