Книга Под мраморным небом, страница 149 – Джон Шорс

— Успокойся, дитя. – Отец погладил мой лоб, подбадривая меня. – Мы что-нибудь придумаем, Джаханара. Слава Аллаху, время у нас есть.

* * *

ШЛИ месяцы. Я по-прежнему пребывала в мрачном расположении духа, но ради отца старалась быть сильной, а он в свою очередь всячески пытался подбодрить меня. Подумав, что цветы доставят ему радость, я попросила одного из посетивших нас вельмож принести семена и коробку с землей. Тот не ограничился обещанием и подарил нам фарфоровые вазы с луковицами ирисов и тюльпанов. Мы посадили эти луковицы и потом наблюдали, как они дали ростки, которые стали тянуться к солнцу.

Вскоре после этого мы получили еще один подарок. Неизвестный посыльный доставил нам серебряную клетку с соколом-сапсаном. На дне клетки, в ворохе свежих листьев, был спрятан крошечный клочок бумаги, на котором было написано: «Не забывай упражняться в сквернословии».

Я рассмеялась, от души рассмеялась впервые с тех пор, как был казнен Дара.

— Милая Ладли, – прошептала я, разрывая записку на мелкие клочки. – Как же я скучаю по твоему острому словцу.

Сокола мы назвали Акбаром, в честь деда отца, первого правителя, который считал индусов и мусульман равноправными народами. Я сшила кожаную перчатку, чтобы можно было держать птицу на руке. Акбар постепенно проникся к нам доверием и, казалось, даже понимал наши слова.

Красный форт был заполонен мышами, и наша комната не являлась исключением. Акбар с неослабевающим желанием охотился за этими надоедливыми грызунами. Наши охранники были люди незлые и порой заходили в нашу камеру, одобрительными возгласами подбадривая Акбара, когда тот гонялся за мышами или случайной крысой. Вскоре сокол перерос свою клетку; мы ее разобрали, а серебряные прутья сбросили беднякам, толпившимся далеко внизу у высокой стены Красного форта. По ночам наш пернатый друг отдыхал на стропилах.

Ход времени мы определяли по цветению наших комнатных растений, смене сезона дождей периодом засухи и размерам Акбара. Отец окреп, стал немного передвигаться по комнате. Иногда мы стояли у окна и смотрели на Тадж-Махал, любуясь его многоликостью: мавзолей был столь же непостоянен, как ребенок. На рассвете он был бледно-голубой, сразу после полудня – белее, чем слоновая кость. До вечера мавзолей искрился, а на закате начинал сиять, как позолота, и, когда солнце уходило за горизонт, окрашивался в цвет крови.

Эти дивные картины зачастую причиняли боль, потому что Тадж-Махал вызывал воспоминания о наших любимых, и тогда меня и отца охватывала неизбывная грусть. Я часто плакала, вытирала слезы и опять плакала. Отец плакал редко, чаще он уходил в себя, будто медитировал. Стоял у окна и немигающим взглядом смотрел на мамину усыпальницу. Мухи садились ему на лицо, муэдзин призывал мусульман на молитву, но отец ничего не чувствовал и не слышал.

Однажды, когда заточение нам особенно было невыносимо, мы решили отпустить Акбара на волю. Разве могли мы держать его взаперти, когда сами так мучились в тюрьме? И вот отец просунул сквозь прутья решетки руку в перчатке, на которой сидел Акбар. И тот вдруг оказался под открытым небом. Мы попрощались с ним, и отец дернул рукой. Наш сокол взлетел, стал парить над рекой, делая круги и взмывая все выше и выше. Он поднялся в облака, высоко-высоко, и мы подумали, что он, возможно, понес весточку маме.