Книга Любовь & Война, страница 24 – Мелисса де ла Круз

— И зачастую весьма похожи! – вставила Элиза.

— Послушай меня, драгоценная моя, – продолжил Алекс, поймав руку жены и прижав к своей щеке. – Я обещаю, что вернусь, чтобы внести тебя в наш новый дом, как вносят всех невест. Может быть, в Филадельфии, где ты будешь принимать у себя послов иностранных держав, или в Нью-Йорке, где мы займем один из тех роскошных городских особняков на Уолл-стрит. Ты станешь одной из гранд-дам местного общества, а я стану самым блестящим политиком и адвокатом из всех, что знала наша новорожденная страна. И кто знает, может быть, однажды я пойду в губернаторы и выкину этого пустозвона из его кабинета.

— Губернатор Клинтон безобиден, вы, мужчины, просто не знаете, как с ним обращаться, – уже мягче сказала Элиза. – Но лучше бы тебе вернуться домой, – продолжила она. – А если не вернешься, я тебя из-под земли достану и притащу домой сама.

Тут они обнялись, впервые за два дня, и подарили друг другу поцелуй – сперва нежный, а затем все более нетерпеливый, откровенно показавший, что любовь между ними не угасла. Алекс уткнулся в шею жены, вдыхая ее сладкий запах и больше всего на свете мечтая продлить это мгновение, но Элиза отступила первой.

— Не надо, – возразила она, когда он потянулся за новым поцелуем. – Если я обниму тебя еще раз, то вряд ли найду в себе силы разжать руки, а ведь я решила быть храброй ради тебя.

Затем, смаргивая набежавшие слезы, Элиза отвернулась и убежала в дом, чтобы Алекс не увидел, как она плачет.

Последние часы путешествия Алекс провел за письмом к Элизе – с тысячей извинений и тысячей признаний в любви – в надежде, что она простит его. И только закончив, он попытался выбросить из головы мысли о жене и сосредоточиться на войне, к которой был все ближе.

Дождь прекратился к тому моменту, как они достигли Ньюберга. Невысокие холмы подступали прямо к реке, окружая небольшую пристань, выстроенную по большей части из красновато-коричневого кирпича, а на их склонах расположилась шумная деревушка с симпатичными домами из кирпича и дерева, разбавленными тут и там более старыми постройками из грубо обработанного камня, скрепленного толстым слоем раствора. Топились несколько печей, выпуская в небо серые столбики дыма, которые становились частью влажного покрывала тумана, оставшегося после дождя. Туман был таким густым, что плотная ткань мундира Алекса неприятно отсырела. И все равно здесь было лучше, чем на корабле с его зловонным грузом. Алекс решительно ступил на сухую – ну, хотя бы твердую – землю, горя желанием поскорее добраться до штаба генерала Вашингтона и выяснить, удовлетворили ли его прошение о командовании.

Первым, что он увидел, был гнедой скакун, привязанный к столбу причальной стенки, примыкавшей к пристани. Шкура коня была цвета сливочной карамели, а грива и хвост – такими светлыми, что отливали золотом. Конь был настолько хорош, что Алексу хотелось назвать его прелестным, но при этом он вовсе не казался хрупким созданием. На первый взгляд не менее шестнадцати ладоней в холке, с литыми мускулами, перекатывающимися под шкурой, он, казалось, в любую секунду готов был сорваться в бой. Этот конь был не для езды в экипаже, не для таскания телеги и уж тем более не для верховых прогулок. Этот конь выглядел так, словно шум битвы ему не страшен, наоборот, он сам мог бы стать грозой вражеских солдат, которым удалось уйти от его седока.