Книга Любовь & Война, страница 140 – Мелисса де ла Круз

— Мистер Гамильтон, – повторил судья Смитсон.

Алекс посмотрел на него.

— Ваша честь, защита закончила.

Судья Смитсон, похоже, удивился. Он моргнул раз, другой, третий, так яростно, что качнулся его второй подбородок. Наконец он кивнул.

— Очень хорошо. Суд уходит на получасовой перерыв, а затем соберется вновь, в пять часов, для заключительных прений.

— Но, Ваша честь, – ошеломленно возразил Алекс, – учитывая то, который сейчас час, не лучше ли нам будет подождать до утра?

— Нет, молодой человек. Вы, кажется, хотите поскорее разобраться со всем этим. Так давайте разберемся.

Не сказав больше ни слова, судья стукнул молотком один раз, а затем покинул зал суда, протиснувшись через заднюю дверь.

Направившись к главному выходу, Алекс заметил, что губернатор Клинтон все еще сидит на скамье, хотя все остальные покинули зал. Лицо губернатора было спокойнее, чем прежде, а следовательно, гнев перешел в обычное пренебрежение.

— Я не знаю, что вы затеяли, мистер Гамильтон, но смею заверить, что вам не найти судьи более цепкого, чем Льюис Смитсон.

— Цепкого? – повторил Алекс. – Я не заметил, чтобы он хоть за что-то зацепился.

И с этими словами вышел из зала.

Городской дом Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Апрель 1784 года

Все было идеально.

Серебро, отполированное до зеркального блеска, отражало огоньки десятков свечей в канделябрах, закрепленных на обитых шелком стенах и придающих парадной и средней гостиной вид подводных пещер. Скатерти и салфетки сияли снежной белизной и похрустывали от крахмала. Красивейшие тюльпаны, лилии и розы из шелка, столь же нежные, как настоящие, но в десятки раз более яркие, разместились в шести вазах делфтского фарфора, которые яркостью рисунка могли поспорить с цветами.^[15] Но завершающим штрихом стал портрет Элизы, написанный Ральфом Эрлом, который висел над камином в парадной гостиной и вызывал пораженный вздох у каждого вошедшего гостя.

Элиза отправила в парадную гостиную Анжелику, чтобы не казалось, что она напрашивается на комплименты, но и в средней гостиной, и в столовой она слышала восторженные ахи и вздохи. К счастью, сегодня она нанесла официальный макияж, и ее лицо было царственно безмятежным под слоем серебристо-белой пудры, дополнением к которой были лишь алая помада и темная тушь. Однако под этой маской ее лицо пламенело.

Но люди не ходят на вечеринки, чтобы посмотреть на убранство комнат. Все приходят ради угощения. И тут Ровена не посрамила Элизу. Она использовала все свои связи, чтобы достать самые свежие и сочные куски говядины, свинины, баранины, индейки и утки. На столе мяса было больше, чем в парижской мясной лавке: колбаски и шницели, ребра и стейки, мясо тушеное и заливное, и, помимо всего этого, огромный кусок копченой медвежатины – да, медвежатины! – висящий на вертеле, с которого лакей срезал полупрозрачные ломтики огромным, как меч, ножом. Само мясо, по мнению Ровены, было слегка безвкусным (Элиза его пробовать отказалась), но фактор новизны сработал на все сто процентов. Полдюжины соусов и желе были поданы к мясу, от коричневого лукового соуса, такого густого, что его хотелось есть как суп, до сливочного соуса с хреном, такого острого, что на глаза наворачивались слезы. Прошлогодние тыквы и картофель по-прежнему оставались единственными доступными овощами – жареные ломтики тыквы, от светло-желтых до ярко-оранжевых, и картофель в специях подавались с яблочным соусом, сдобренным корицей и мускатным орехом. И все же Элизе пришлось признаться, пусть всего лишь самой себе, что главным блюдом на столе стал латук Джейн Бикман. В какой-то момент она своими глазами увидела, как Джон Ван Шейк восьмидесяти четырех лет оттолкнул Ральфа Эрла, чтобы ухватить с тарелки последние несколько листиков.