Книга Любовь & Война, страница 105 – Мелисса де ла Круз

— Ральф Эрл к вашим услугам, мадам.

Элизе потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, но затем она шагнула вперед и пожала протянутую руку.

— Я так рада с вами познакомиться, мистер Эрл. Меня зовут…

— Вас могут звать лишь Элиза Гамильтон, и никак по-другому, – уверенно заявил Эрл.

Элиза нервно улыбнулась.

— Как вы догадались?

— Ваш муж весьма лестно отзывался о вашей внешности, хотя, смею заметить, не в полной мере отдал должное вашей красоте. – Он пожал плечами.

Хоть слова эти немало польстили Элизе, но ее несколько выбила из колеи агрессивная манера флирта Эрла. К счастью, вскоре художник сменил тему беседы.

— Интересно, – продолжил он с заметной заинтересованностью в голосе, – не передавал ли он чего-нибудь для меня?

— Ах да, – спохватилась она. Затем сунула руку за пазуху пальто и вытащила маленькую фляжку. – Он сказал, вы это оцените.

Эрл взял фляжку отчего-то трясущимися пальцами, снял с нее пробку и сделал долгий – да, весьма долгий – глоток. Его глаза закрылись, а из груди вырвался вздох удовлетворения. Затем он сделал еще один глоток, поменьше, и сунул фляжку под камзол.

— Здесь довольно прохладно, – объяснил он, похлопав по фляжке в нагрудном кармане. – Это помогает.

Элизе не казалось, что в комнате прохладно, но ведь она только что зашла с улицы, где дул сильный ветер, и ледяная корка вот уже три дня покрывала улицы.

— Простите, если мои слова покажутся вам грубыми, мистер Эрл, но вы совсем не такой, каким я представляла человека…

— Человека, сидящего в тюрьме? – спросил Эрл голосом, полным самоиронии. – Я изо всех сил пытаюсь сделать вид, что я в салоне одной из самых светских дам Филадельфии, Парижа… или Олбани, – сказал он, подмигнув, – и, бог свидетель, я снова там буду, причем довольно скоро. Прошу, – указал художник на кресло по ту сторону решетки, где находилась Элиза. – Присаживайтесь. У меня ощущение, словно я провожу интервью.

Элиза расстегнула пальто, но, не найдя места, куда можно было бы его повесить, снимать не стала и устроилась в кресле, элегантном предмете мебели из резного дуба, обтянутом узорчатым жаккардом темного цвета, который вполне мог бы стоять в одном из упомянутых мистером Эрлом салонов. Позади него висела тяжелая парчовая штора, задрапированная таким образом, чтобы показать золотые кисти и бахрому по краям, но в то же время скрыть грубый камень стен.

Сделав очередной глоток из бутылки, художник уселся на край койки, выпрямив спину. В пальцах его возник угольный карандаш, который, как только что заметила Элиза, был весь выпачкан в саже, словно художник весь день напролет практиковался в своем ремесле. Его рука запорхала над листом бумаги, закрепленным на мольберте, который был расположен таким образом, что она могла видеть движения руки, но не видела сам набросок.

Некоторое время они провели в молчании. Элиза не решалась заговорить, чтобы не нарушить его концентрацию.

— Простите за то, что я сразу взялся за работу, – заговорил Эрл спустя какое-то время. – Обычно я сослался бы на то, как быстро меняется освещение зимним днем, но здесь, конечно, у нас весь свет от свечей. И слава небесам. Камеры с окнами, может быть, и залиты светом, но они просто до неприличия холодные. Все, что там можно делать, это медленно замерзать до смерти. Нет, здесь мы торопимся из-за того, что О’Рейли скоро вернется.