Книга Святые из Ласточкиного Гнезда, страница 88 – Донна Эверхарт

Пока Риз обустраивался, до него доносился едва различимый звук какой-то возни, и поначалу он не обращал на него внимания, но затем прислушался. Шум доносился из дома Ворона. Дэл подошел к окну, прислушался и начал сомневаться, не мерещится ли. Если это то, чем кажется, такое и в голове не укладывается! Дэл приоткрыл ставень. Не надо бы лезть в чужие дела, но он никак не мог поверить своим ушам. Он посмотрел на дом Ворона – боковое окно там тоже было открыто. В свете лампы перед ним предстала картина пылкой страсти, он попятился от окна и нечаянно налетел на стул, стоявший у маленького столика.

— Вот черт! – проговорил он.

Соседское окно вдруг захлопнулось, да так громко, что эхо разнеслось по лесу. Дэл стоял посреди комнаты, вновь и вновь прокручивая в голове то, чему он только что стал свидетелем. Ворон и его мать?.. Вот теперь, пожалуй, понятно, хотя бы отчасти, что сделало этого человека таким, какой он есть.

Она хотела позвать на помощь, но не было сил кричать, да и кто бы ее услышал? Она помнила, как рабочие говорили, что в этом ящике скопились вся боль, все слезы и пот человеческих страданий, а еще – частичка каждой души, отлетевшей отсюда в мир иной. Если им случалось проходить мимо ящика, а такое бывало, когда обрабатывали участки, расположенные за ним, то они отводили взгляд: некоторые верили, что, если смотреть на ящик, скопившаяся в нем боль перейдет на тебя.

Время потеряло смысл. Свет и темнота слились в одно. Рэй Линн ушла в себя, ища спасения от липкой горячей духоты. Один раз она проснулась, как ей показалось, от дождя. Она инстинктивно повернула голову, открыла рот и поймала тоненькую струйку воды, прохладной, сладкой, просочившейся сквозь узкую щель – ее единственное окно в мир. Впрочем, она не могла сказать наверняка, что это был дождь, потому что прекратился он так же быстро, как и начался. И солнце, стоявшее высоко в небе, рисовало узор полос на ее теле. Это было чудо, решила Рэй Линн. Вода была чудом.

В другой раз ей явился Уоррен. Но как он мог оказаться там, у ее ног, и глядеть на нее оттуда? Где же тогда его тело? Он что, из земли вырос?.. Уоррен был не похож на себя: слишком бледный, глаза и волосы слишком черные, а потом его рука потянулась все ближе, ближе, ближе, и пальцы на ней были необычно длинные и тонкие, Рэй Линн не хотелось, чтобы он прикасался к ней, этот Уоррен, явившийся из потустороннего мира. Холодные кончики пальцев дотронулись до ее лба, и она ничего не могла с этим поделать. Кажется, он что-то говорит? Вместо слов она слышала неразборчивый хрип. Такой Уоррен был ей не по душе. Хотелось, чтобы он ушел, и тогда она вынырнула из своего бреда, очнувшись, словно от толчка, и поняла, что хрип исходит от нее самой: это она так тяжело дышит.

Кошмарный Уоррен исчез, и Рэй Линн поскорее вернулась туда, где сейчас было приятнее всего, – в безмятежную страну тихих грез, где не было ни боли, ни жажды, ни голода. Там можно было пить большими глотками прохладную воду, можно было отдохнуть под тенистыми деревьями. Она не двигалась или почти не двигалась, если не считать сердцебиения, все более учащенного и прерывистого. На второй день она уже не приходила в сознание до конца. Рэй Линн витала между «здесь» и «там», и мозг посылал телу лишь один настойчивый, четкий сигнал: «Я умираю».