Книга Святые из Ласточкиного Гнезда, страница 147 – Донна Эверхарт

Мало-помалу, под действием беззаботной жизни на ферме, тугой узел страха у нее в груди стал ослабевать. Но было и то, что осталось прежним: память об Уоррене. Воспоминания – неотступные, как зной, неизменные, как время, хорошие и плохие, – были всегда с ней. Их с Уорреном последний миг до сих пор стоял перед глазами так ярко, что казалось, будто и другие вот-вот начнут смотреть на нее с ужасом, потому что эта картина каким-то образом станет видна и им. Рэй Линн досадовала на себя за то, что не сумела толком ответить на расспросы Сьюди Мэй в огороде, и была уверена: по ней заметно, что она что-то скрывает. Но, хоть она и понимала, как выглядит ее поведение со стороны, сказать правду было невозможно. Никто, кроме нее самой, не считая разве что Корнелии, не способен понять эту историю по-настоящему. Сколько бы она ни оправдывала себя за содеянное, в глазах окружающих она предстанет в совсем ином свете. Они будут думать о ней самое худшее. Ей и самой-то нелегко было отделаться от таких мыслей.

В тот день она видела, как Дэл и его сестра о чем-то долго беседовали, то и дело поглядывая в ее сторону. Возможно, они решили, что раз ей нечего ответить на их вопросы, то с ней что-то не так и как бы она не навлекла беду на их головы. Дело осложнялось еще и тем, что ей здесь очень нравилось: нравилась и семья Дэла, и просторный дом. Нравились крашеные деревянные полы, потемневшие до цвета патоки, нравились разложенные тут и там коврики в разных стилях. У них с Корнелией были отдельные комнаты с мягкими кроватями. Обстановкой своей спальни Рэй Линн не могла налюбоваться: ночной столик с лампой у кровати, мягкое кресло с красивой обивкой у одного из окон, комод и еще один столик, поменьше, с маленькой мягкой банкеточкой. На столике стояли таз для умывания и кувшин, всегда наполненный прохладной родниковой водой, рядом лежали щетка для волос и зеркальце с ручкой. Нравились Рэй Линн и обои с одинаковым рисунком по всему дому – Дэл как-то мимоходом сказал, что их выбирала его мама и называла своим домашним садиком. Конечно, эти люди не были богаты, да и дом у них был вовсе не такой уж роскошный. Кое-где он уже обветшал: не мешало бы обновить перила на крыльце и заново выкрасить стены.

Но все это, в сущности, не имело значения. Главным было ощущение настоящего дома, милосердие в сердцах его обитателей, великодушие и доброжелательность. По утрам Рэй Линн любила присесть на минутку в кресло у окна, через которое веял легкий ветерок, шевеля белые шторы. «Так спокойно тут», – думала Рэй Линн, облокотившись на подоконник, глядя на улицу и слушая пение птиц. Дни их заполнял здоровый усердный труд, а по вечерам, после ужина, все выходили на большое крыльцо и сидели в качалках, обмахиваясь веерами, пока Норма с Джоуи играли во дворе. Рэй Линн чувствовала себя виноватой за то, что ей бывает так хорошо в эти минуты. Не хотелось уходить отсюда теперь, когда она уже прижилась и, если иметь смелость признаться самой себе, временами бывает даже чуть-чуть счастлива. Однако уговор есть уговор. Они с Корнелией с самого начала обещали, что это ненадолго, и понимали, что Дэл, его сестра и Эймос просто из вежливости не решаются попросить их уйти.

Однажды утром, вскоре после того, как Рэй Линн решила, что пора уже думать, как быть дальше, она пошла искать Корнелию: нужно было поговорить о том, не чересчур ли они тут загостились. Она нашла ее развешивающей выстиранную одежду на веревке за домом. Норма была тут же – подавала прищепки по мере надобности и трещала без умолку. Рэй Линн прислонилась к деревянному столбику перил. Норма разулыбалась, показывая щербинку между двумя передними зубами. Нос и щеки у девочки были усыпаны веснушками, как и у матери. Корнелия потянулась за мокрой рубашкой и тоже улыбнулась подруге.