Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 104 – Татьяна Соломатина

Она пошла в клинику, ни разу не обернувшись.

Андрей Прокофьевич не смог заставить себя вернуться домой. И на службу не смог. Всем, даже самым сильным, порой хочется не долга, не обязанности, но места, где бы сказали: здесь тебе рады, здесь тебе будет хорошо, здесь тебя любят. А хоть бы и ничего не сказали, просто чаю налили бы.

Андрей Прокофьевич пошёл к своей единственной любви. Её он любил единственно, но и предал свою единственную любовь. А посему заслуживал Ольги. Его точно так же, как и законную супругу, интересовали карьера, связи, общество. И деньги были Ольгины. Что он мог дать Ларе, сестричке милосердия? Что мог дать, будучи простым офицером, не всегда дотягивающим до следующего жалованья? А она бы уже и работать не смогла, как всякая приличная замужняя женщина.

Что теперь говорить! Его единственная любовь была совершенно права, исключив его из своей жизни. Но в праве видеть её она ему не могла отказать. В конце концов, он был полицмейстером, а она – хозяйкой публичного дома.

— Андрей, что с тобой?!

Лара отшатнулась. Девочки доложили, кто просит аудиенции, и Лариса Алексеевна была настроена резво. Хотела быть с ним не просто холодна, по обыкновению, а ещё и резка, презрительна и бог знает что ещё. Но, увидав его, была поражена, и весь её боевой пыл испарился.

— Анастасия вчера родила.

— Господи боже! – Лариса опустилась в кресло.

Да, они много лет не были любовниками, да, он не знал, что у неё сын – от него. Но иногда с ними приключались дружеские перемирия. Лариса Алексеевна знала, что Анастасия не замужем.

Андрей Прокофьевич прошёл прямиком к графину с водкой, налил полную севастопольскую стопку, молча опрокинул. Тут же налил вторую, выпил. Всё с каменным бледным лицом.

— Настя совсем ещё дитя! – проговорила Лариса Алексеевна, просто чтобы не молчать.

Она подошла к столу, аккурат когда Андрей Прокофьевич влил в себя третью стопку, и отобрала у него графин.

— Дитя! – угрюмым язвительным эхом отозвался полицмейстер. – Да вот не дитя, как выяснилось. Набедокурила по европам, отмолчалась у Ольги под костлявым боком и…

Он попытался взять графин из рук Ларисы Алексеевны. Она не отдавала.

— Сама-то жива-здорова?

— Жива. Скоро будет здорова.

— А ребёночек? Ребёночек как? – искренне захлопотала Лариса Алексеевна.

Андрей Прокофьевич отмахнулся, ничего не ответив. Достал из внутреннего кармана пиджака фотографическую карточку, положил на стол. Поглядел на молодого человека с первозданной ненавистью. Увидав снимок, Лариса Алексеевна аккуратно поставила графин на стол. Если бы Андрей Прокофьевич мог бы хоть что-то сейчас замечать, он бы подивился тому, как скоро может человек стать мертвенно-серым из только что живого.

— Вот папаша! – постучал он ногтем по лицу молодого человека. – Найду… А я найду! Я – высококлассная ищейка! Найду и убью. И не сразу так убью, о нет! Пусть он помучается, как мучилась родами моя Анастасия. Пусть страдает, как страдает она после. Я его кастрирую! Оставлю истекать кровью без помощи. Убью его мать. Убью его отца.

Он взял графин и выпил прямо из него, не приметив, как Лариса Алексеевна отошла и вернулась с фотографической карточкой и дамским револьвером. Был бы полицмейстер по форме, второе бы не понадобилось. Но он был в штатском, так что пришлось прихватить пусть и дамское, но вполне рабочее орудие устрашения и убийства. Ларису Алексеевну несколько пошатывало, хотя к водке она не прикасалась. Положив рядом с первой карточкой её копию, она замерла с револьвером в руке.