Онлайн книга «Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон»
|
— Что бы ты чувствовал, когда твоему… сопернику плохо? — Какому сопернику? – уточнил Авдей. – На войне есть враг. В миру есть нечисть. А соперников никаких нет, воля твоя. Улыбнувшись, Вера Игнатьевна и его поцеловала в лоб, привстав на цыпочки и едва дотянувшись. — Спасибо! И пошла прочь. Авдей посмотрел ей вслед. Никакого недоумения или удивления не было в его взгляде. Он давно и хорошо знал жизнь и Веру. Она давно и хорошо знала Авдея. Но, возможно, не так хорошо она знала всех их, давних своих друзей и знакомцев. Она не могла предположить, что Яков Семёнович хоть когда-то будет сочувствовать Андрею Прокофьевичу. Как и не подозревала, что Андрей Прокофьевич может застрелиться. Или хотя бы попытаться. 34. Las rinde el sueno Между тем, пока она сидела в кресле в гостиной Ларисы Алексеевны, Андрей Прокофьевич в своём рабочем кабинете хотел именно что пустить себе пулю в лоб. Точнее, в висок. Он постарел как-то враз. С четверть часа стоял у стола с револьвером у виска. Вдохнул-выдохнул. Вставил дуло в рот. По нему градом катился пот. Вдохнул-выдохнул и… убрал револьвер. Тяжело осел на стул. Ну что ж, он не застрелился! Вера оказалась права. Вот и замечательно. Он сидел без движения лет, вероятно, десять. А может быть, десять минут. Раздался стук в дверь. Андрей Прокофьевич вздрогнул. Встал. Собрался. Оправился. Если не ушёл достойно – достойно оставайся! На пороге стоял мальчишка дежурный. — Андрей Прокофьевич! – жалобно развёл руками юнец. – Ваше высокоблагородие! Задержанные эти всё требуют! Кричат всё про гражданские права, про свободу волеизъявления, требуют горячей пищи. — Запомни: нет никакой свободы! Нет! И воли тоже нет. А более всего на всём белом свете нет покоя. Счастлив только тот, кто не родился. Коли из мамки выпал – обречён! Начав твёрдо и тихо, Андрей Прокофьевич распалился. Бедолага дежурный стал навытяжку, опасливо косясь, отмечая, что начальство как-то не в себе. Заметив это, Андрей Прокофьевич снизил накал: — Так вот. Коли родились и побегали, то и посидят. Ты их вызывай сам… Да-да, сам! Коли уродился и служишь. Сам, сам! Сам, по одному. И опрашивай. Бумаги заполняй подольше, шурши, надувай щёки. Ты – власть, понял? Будь вежлив, учтив, но так, холодно. Если вдруг что-то важное… Да что там может быть важного! – отмахнулся полицмейстер. – Восьмичасовой рабочий день?! Я вон сутками батрачу. Нет среди задержанных нормальных рабочих. Тем-то, кто как раз без восьмичасового рабочего дня, дай сил до барака доползти и упасть! Шушера всякая шляется, и бездельники с идейками и направленьицами… на мамашины шиши! Иди, набирайся опыта, дура! Молодой человек твоего возраста работать должен, а не на материной шее сидеть! — Так я и работаю! Паренёк почуял, что перед ним его привычный начальник, хотя что-то у того явно произошло. — Ну и пошёл вон работать! Дежурный, козырнув, выскочил из кабинета. Андрей Прокофьевич подошёл к столу, взял револьвер, высыпал патроны из камор барабана. Глупость и слабость. Есть только промысел Божий. И только вера в промысел Божий может спасти… Стоп! Вотто, что произошло, тоже получается, что промысел Божий? Вот это у Него – такой промысел?! Андрей Прокофьевич зашёлся в приступе злого хохота. Спасся только стаканом коньяка. Полным, до краёв, гранёным стаканом. После чего упал на жёсткий кабинетный диван и провалился в сон, который не из чего не состоял, слава б… слава коньяку! |