Онлайн книга «Клинок трех царств»
|
— Обижаешь, Свенельдич! Я «Кирие элейсон» знаю и «Патэр имон, он дис уронил»[56]… — Этого там не было, Тови бы узнал. А просто так смотреть нечего, еще подхватишь какого беса… Не поверишь – сам боюсь эту дрянь дома держать. — Ты боишься? – Острогляд ухмыльнулся. – Мистиша, мне-то не заливай, я-то тебя знаю! — У меня дочь осталась в доме последняя, – серьезно напомнил Мистина. – И на нее, на ее жениха нареченного, в ее будущий дом кто-то подбросил сушеных жаб. Когда найду этого хитреца… самого высушу и на щепочку надену. Но ты мне скажи, Остряга: есть у тебя в родне кто-нибудь, кто по-гречески разумеет? Мог дед ваш, Предслав, выучить кого-то, кто бы тот пергамент сумел прочесть? Острогляд задумался. — Да кого ему было учить-то? Он помер-то когда… ты знаешь когда. – Он посмотрел на Мистину, и голубые глаза его на миг потемнели от воспоминаний о тех событиях, которые, честно сказать, и сам Мистина вспоминал без гордости. – Из всех его чад взрослые были только Олег и Ростя моя, но ей не до грамоты было. Станята был мальцом, отца не помнит толком. Прочие еще моложе. Из моих чад только Святанка его помнит чуть-чуть, Чтиша уже нет… — А писаний каких от него не осталось? — Моравских есть у Станяты… одно или две… еще Олег что-то забрал, как уехал. — Тоже моравские у него? — Псалтирь верно моравский. Евангелие… да я его только закрытым и видел. — У Милочады может что-то быть? О муже поминок[57] вдруг сохранила какой? — Да уж не писания – что ей до них? А ты чего допытываешься? Думаешь, мои моравы жаб сушат? — А ты за них за всех руку дашь? Острогляд хотел что-то сказать, но осекся и помолчал. — За своих – дам. За Станятину родню – нет. Он давно не отрок, что там у него на уме – мне неведомо. Но чтобы он по-гречески знал – я не слыхал такого. — А нет ли у вас какой бабы-волхвиты? Может, знаешь, кто в Киеве сушеными жабами промышляет? — Это ты у моих баб поразведай. Да многие кто могут. Как порчу наводят – все знают, хоть и творит такую пакость мало кто. У Верьяна через тын сидит какая-то ворожейка – ты вот ее попытай, может, знает. — Я к твоим бабам соваться не буду, а ты сам с ними потолкуй. Может, на торгу что любопытное услышат – доведи мне. — Будто у тебя без моих баб некого послать на торгу слушать! — Другие не услышат, а твои, может, и услышат что полезное. — Ой, Мистиша! – Острогляд наклонился к нему. – Что ты подле меня петли вьешь? Или я тебя плохо знаю? Чуешь что-то близ моего дома? Что? Уж говори, не темни! Я с самого начала с вами, с отцом твоим и с тобой! Против Олега с вами пошел, шурина своего! В греки с тобой ходил – не забудешь ты Ираклию, и я не забуду по самый смертный час! Мистина помедлил. Не так чтобы он полностью доверял Острогляду – такого доверия от него удостоился, быть может, только Лют, – но верил, что тот не утаит против него зла. Поддержка Острогляда, как зятя свергнутого Олега-младшего, сильно помогла им с Ингваром в первые годы на киевском столе. — Сам посуди, – начал Мистина. – Моя дочь с Вуефастовым сыном обручилась, ты на пиру был. — Был. — И через какие-то дни – эти жабы. Кому не надо, чтобы я и Вуефаст стали за един род? — Кому? Уж я-то как порадовался, как Эльга мне сказала, что вы сговорились, будет у нас больше покоя, меньше раздора, стоять будем крепче… |