Книга Клинок трех царств, страница 103 – Елизавета Дворецкая

Святая Дева не пожаловала легкого пути к успеху. Однако мысль, молнией вспыхнувшая при мысленном зрелище княжеской крови на траве, не уходила, стрелой засела у Рихера в голове.

Лов был окончен, гриди привычно устроились пировать. На длинном старом кострище нажгли угля, стали жарить мелко порезанное мясо на железных прутьях – это называлось «грядина», и Хельмо пожалел, что не взял с собой таблички: записать новое трудное слово. Открыли привезенные с собой бочонки пива, Святослав плеснул в огонь для богов, благодаря за удачный лов, и пустил резной деревянный ковш по кругу. Рихер и Хельмо, когда ковш до них дошел, попросили прощения: разделенное с языческими богами питье для них грех, и довольный сегодняшним днем Святослав велел налить им отдельно.

Когда мясо, пиво и отдых немного охладили страсти, беседа вновь повернула на недавние события в Киеве.

— А что, Пестряныч, – окликнул Торлейва Игмор, – правду говорят, что заклинание то жабье у княгининого грека отыскалось?

— Чего? – Торлейв даже не сразу понял.

— Ну, жабы были в кожу завернуты, а на коже – письмена, ты ж сам говорил.

Игмор уселся поудобнее, держа довольно большой рог с пивом, из которого порой давал отхлебнуть сидевшим и лежащим вокруг него младшим братьям. Сегодня его буйная грива была гладко зачесана и заплетена в косу, так что светлые волосы и рыжеватая бородка лишь обрамляли румяное, налитое, как спелое яблоко, овальное лицо с высоким, широким лбом и голубыми глазами, которые так и хотелось назвать детски-невинными. На ярких губах сидела улыбка, не касавшаяся глаз. В спокойном расположении духа Игмор казался добродушным и простым, но Торлейв знал, что из-за этого добродушия мигом вырвется нерассуждающая ярость – только дай повод.

О драке на игрищах уже все позабыли – эка невидаль. Даже Добровой ухмылялся, хоть и лишился переднего зуба – куда более искренне ухмылялся, чем его старший брат. Во всем следуя за Игмором, он, однако, был человеком добродушным на самом деле, а не по видимости.

— Были письмена, – подтвердил Торлейв.

— Греческие?

— Греческие.

— Ну, так они из короба были взяты, что княгинин папас у себя в избе держит и сам себе обереги бормочет. Он-то, выходит, и есть колдун.

— Глядь, Игмоша, да ты думай, что несешь! – Торлейв разозлился. – Не колдовство у Ставракия в библосе! Псалмы у него там.

— Какие еще… пасаломы?

— По салу мы завсегда! – заржал Добровой. – Только давай!

— Псалмы, – внятно пояснил Торлейв. – Это песни такие – молитвы, богу восхваления. А какие-то гады ползучие кусок из библоса вырезали и задом наперед переписали. Вот я и не понял – смотрю и вижу, слов таких нет. Не догадался справа налево почитать.

— Так сам говоришь – то колдовство из грековой библосы! – крикнул Девята.

— Да не колдовство у него там!

— Ты сам только что сказал, что оттуда! Правда, братия? – Игмор огляделся, и братия поддержала: так и сказал.

— Да ну вас! – Торлейв отвернулся. – Вам про письмена толковать – что зайца учить печку топить.

Он видел, что Игмор не придуривается, а и правда не понимает разницы между стихами из псалма и околесицей, получившейся, когда те же буквы переписали в обратном порядке. Но не хотел длить бесполезный спор: Игмоше не объяснишь, что для смысла и силы речения порядок букв важен. «Ума Могила» – братья Свенельдичи дали ему прозвище меткое.