Книга Счастливчик, страница 60 – Рене Леблан

Но плётку бросил и выбежал из спальни. Уехал к аббату, где напился так, что глубоко за полночь его принесли домой бесчувственным.

Бастьен не умер от потери крови. В свите Гюи имелся хороший лекарь, он перевязал рану и обработал по всем правилам, так что она даже не загноилась. Через сутки раненого перевезли в замок де Суэз, там он и оставался пока.

Эти новости принесла Урсула, не поленившаяся сходить в Гюи пешком. Ещё дважды она ходила по поручению Николетт в Суэз, чтобы навестить Бастьена. Сама Николетт не могла этого сделать. Окассен приказал не выпускать её со двора ни под каким предлогом.

— Если узнаю, что мадам выходила, всех перевешаю! Поняли, псы паршивые? — злобно спросил он.

Слуги быстро кивали и бормотали: «Да, мессир», а потом переглядывались в ужасе. Настроение у сеньора было жуткое. Погода прояснилась, в доме уже не было так темно. Окассен больше не бегал от призраков, но и на охоту не ездил. Бесцельно бродил из комнаты в комнату, мрачный, как смерть, орал на слуг, грубил матери.

Он не разговаривал с Николетт. Вообще словно не замечал её. В первый же вечер после скандала служанка Жилонна пришла в спальню Николетт и робко сказала:

— Хозяин велел его постель перенести вниз.

— Вот и хорошо, — равнодушно отозвалась Николетт.

Меньше всего ей хотелось видеть его. Никогда прежде она не испытывала к Окссену такой острой ненависти. Теперь ей отчаянно хотелось, чтобы он умер — например, упал с коня и сломал себе шею или погиб на охоте от рогов взбесившегося оленя.

Помимо тревожных мыслей о Бастьене, её мучила беременность. Тошнота выворачивала наизнанку, аппетит исчез напрочь. По утрам Николетт было так дурно, что она с трудом добиралась до кухни, чтобы напиться воды или положить на язык щепотку соли.

Целыми днями она плакала. Урсула пробовала давать ей успокаивающие отвары, но Николетт ничего не помогало. Она ни с кем не разговаривала, кроме Урсулы, да и с той — три слова в день. Ей казалось, что она умерла и попала в ад — без огня и демонов, зато с вечными душевными муками.

На другой день после скандала Окассен явился вечером в спальню Урсулы. Весь дом уже улёгся, слышно было только приглушённое бормотание вдали — мадам Бланка читала молитву. Окассен поставил светильник на пол у двери.

— Что вам, мессир? — с ужасом спросила Урсула, вскочив с кровати.

Она и без слов понимала, что ему нужно — по знакомому ей выражению тоски и отвращения на лице.

— Снимай рубашку, — приказал он.

— Я сейчас закричу, — хрипло ответила она. — Позову Николетт.

Она бросилась к двери, но Окассен схватил её и силой опустил на колени.

— Николетт можно — и мне можно. Око за око, — засмеявшись, сказал он.

От его улыбки Урсулу забила дрожь. Одной рукой он крепко держал её за плечо, другой — развязывал шнурки на штанах.

— Николетт безразлично, что ты ей изменишь, — с тоской проговорила она.

— Николетт безразлично, а тебе ведь нет? — снова засмеявшись, спросил он. — Ты же любишь меня, да? Ты сама говорила.

— Больше не люблю, — хмуро проговорила она и попыталась встать.

Окассен надавил ей на плечи.

— Не зли меня, шлюха. Делай своё дело, у тебя это хорошо получается.

Он стал приходить к ней каждый вечер. Правда, ненадолго — утолив телесный голод, немедленно убегал вниз, где спал в трапезной, на лавке.