Книга Счастливчик, страница 41 – Рене Леблан

— Подожди, детка! Возьми это, повяжи на голову.

Она подала Николетт белый платок, один из тех, что носила сама. Николетт покраснела. Она и забыла, что замужние женщины покрывают волосы, выходя из дома. Потому что до сих пор не считала себя женой Окассена.

А он словно не замечал этого. Был добр к Николетт, как никогда в жизни. Она постоянно ловила на себе его взгляд. Так смотрит ребёнок на новую игрушку, о которой давно мечтал. Или подросток — на только что подаренного скакуна, которым безумно гордится перед друзьями.

Перед сном он не давал ей даже помолиться, как следует — сразу хватал в объятия, спеша утолить свою страсть. Теперь он не был так груб и неловок, как в первый раз, да и Николетт больше не сопротивлялась. Какой смысл? Пусть возьмёт, то что хочет и отстанет поскорее. Сколько Окассен ни пытался целовать и ласкать её, Николетт не чувствовала ничего, кроме мучительной тоски.

— Боже, как будто в раю побывал! — говорил он, откидываясь рядом, и клал голову ей на плечо.

А Николетт хотелось выть от отчаяния. По привычке она вставала утром раньше всех в доме, чтобы растопить очаг и подоить коров. Стараясь не издать ни звука, она выскальзывала из-под одеяла, но Окассен тотчас просыпался и хватал её за руку.

— Ты куда?

— По делам.

— Дела подождут. Сначала супружеские обязанности!

Потом она привыкла, и уже не пыталась бесшумно сбежать утром. Всё равно он проснётся, всё равно будет терзать её своими постылыми ласками. Лучше вытерпеть спокойно, быстрее угомонится.

Всеми силами Николетт гнала от себя мысли о Бастьене, чтобы не погружаться в нестерпимую боль. Но во время «супружеских обязанностей» неизменно вспоминала. Бастьен всегда стряхивал семя в траву, говорил, что не хочет опозорить Николетт внебрачной беременностью. А теперь… Николетт с ужасом ждала середины месяца, когда должны были прийти её «больные дни».

Бастьен приехал через восемь дней после злосчастной свадьбы. Дело шло к вечеру, Окассен недавно вернулся с охоты. Николетт принесла ему воды ополоснуться. Погода стояла тёплая, поэтому он разделся до пояса прямо во дворе. Николетт поливала его водой из кувшина, потом помогла вытереться.

— Причеши меня, — попросил он.

Сел на ступеньку крыльца, она устроилась чуть выше и стала причёсывать его собственным гребешком. Они и прежде всегда делала это. Но Бастьен, въехавший во двор, сразу понял — что-то изменилось. Кажется, всё по-прежнему — старый дом, по двору бродят куры, а Николетт причёсывает Окассена. Но между ними словно светились таинственные нити, делавшие их не просто молочными братом и сестрой.

Бастьен молча спешился, бросил поводья Лайошу и несколько минут стоял неподвижно, глядя на Окассена и Николетт. Он заметил, как она при виде его словно помертвела, и руки её бессильно повисли. А Окассен спокойно сказал:

— Здравствуй, кузен!

Он встал, надел рубаху и, на ходу завязывая её, пошёл навстречу Бастьену.

— Я лучше сразу расскажу. Нехорошо получилось, братец, но, видно, такова наша судьба. Надо было честно сказать тебе, что я сам люблю Николетт. А я смалодушничал. Но это выше моих сил — отдать её тебе. Прошу, не сердись на меня.

Николетт не могла слушать это и смотреть на Бастьена. Сгорбившись, как старуха, она закрыла лицо руками и привалилась к дверному косяку. Бастьен глядел мимо Окассена, только на неё.