Книга Суженый мой, ряженый, страница 110 – Вера Мосова

Иван тяжело вздохнул на своей кровати – такую девку не уберёг! Луша-то, поди, смотрит сейчас с небес на него с немым укором. Что он скажет ей, когда ответ держать придётся? Чем оправдается? Не простит она ему потерянной дочери. А сам-то он себя простит ли? Вон и Тюша убивается, стоит на коленях перед образами, поклоны бьёт, о помощи взывает. До утра так простоит. Любит она Асю-то, как родную дочь. Да разве ж можно её не любить? Всем хороша девка: и добрая, и работящая. А красавица какая! Только красота её не броская, а какая-то мягкая, ненавязчивая. Бывало, делает она чего-нибудь по дому или над рукоделием склонится, а Иван сидит за столом да исподволь наблюдает за ней. Лицо дочери как будто светится изнутри тихим, тёплым светом. Черты его ровные, мягкие. Вроде, и на Лушу она похожа, и, в то же время, матушку его, Анфису, чем-то напоминает. Не зря бабушка выделяет её из всех внучат. Да и благоразумием Господь девку не обделил. Сызмальства она была не по годам рассудительна. Не могла она в сани к чужаку усесться. Не могла. Значит, кто-то знакомый её увёз. Но кто же? Может, это Данило похитил её, коли она ему отказала? Надо бы Стёпку в Невьянский завод послать. На всякий случай. А если она в Екатеринбург к Любане, сестрице своей, отправилась? Только с чего вдруг ей тайком-то уезжать? Но проверить всё равно надо. Попросить, что ли, Тимоху съездить туда? Заодно и родителей навестит. Хорошая мысль. Надо все возможные пути испробовать. Эх, девонька-девонька, где же ты теперь?

Так и ворочался Иван с боку на бок до самого утра. Какой уж тут сон?

Ася тоже никак не могла заснуть, пытаясь осмыслить чудовищную передрягу, в которую они с Улькой угодили. Конечно же, она винила себя, ведь это она была знакома с Матвеем, она согласилась с ним покататься, да ещё и подругу за собой увлекла. Улька лежала рядом и тяжело вздыхала. Слёз уже не было, был только разъедающий душу страх перед завтрашним днём. На другой лежанке, у противоположной стены, похрапывал их сторож, тот самый Евсеич, что дожидался их за поворотом дороги. Сейчас Ася последовательно перебирала в памяти все события минувшего дня, каждое слово их похитителей, соображая, как спастись из этого плена. Непременно надо что-то придумать. Иначе ждёт их тут погибель. Ужас, который сковал девиц, лежащих в санях под старым тулупом, стал их постоянным спутником.

Когда сани остановились и пленницам развязали верёвки, Ася с большим трудом выбралась из короба, затёкшие ноги совсем не слушались. Она увидела перед собой какое-то строение с невысоким крыльцом, больше похожее на сарай. Оно было сколочено из горбыля и источало запах свежего дерева. Не дав девкам осмотреться, Матвей подтолкнул их к крыльцу, где уже стоял Евсеич. Неловко ступая и морщась от боли в ногах, Ася поднялась на крыльцо и вошла в раскрытую дверь, следом шагала Улька. Это оказался вовсе не сарай, а сени, ведущие в избу, которая встретила их теплом небольшой печи. Евсеич тем временем зажёг лучину, в тусклом свете которой лицо его казалось Асе зловещим. Она огляделась по сторонам. Чем-то давно знакомым повеяло на неё. Словно с ней уже было нечто подобное, словно однажды она уже входила сюда со страхом перед неизвестностью. На миг привиделось, как на одной из лежанок умирает старуха. Точно! Эта изба похожа на Устинову. Такие же лежанки по обеим стенам. И печь в центре. И полка с посудой на стене. А может, это она и есть? Уж очень похожа. Ей представилось, что сейчас из-за печи появится Устин и скажет, что всё это просто шутка и девицам вовсе нечего бояться. Ему очень захотелось повидаться с Асей, вот он и устроил это похищение. Сегодня они его гостьи, а завтра он отвезёт их домой. Эх, если бы всё так и было! Но Устин – человек серьёзный, он на такое не пойдёт. Да и изба, конечно же, другая. В той пахло сухими травами, которые аккуратными пучками висели на стенах, а тут витает стойкий запах табака. На вьюшке* висят мужичьи портянки, источающие смрадный дух. И посуда на полках совсем иная. Там была лишь глиняная да деревянная, а тут стоят железные котелки, в одном из которых – две медные ложки, а на столе – большая бутыль с мутной жидкостью и пара гранёных стаканов. На лежанки брошены шкуры. Единственное оконце завешено грязной тряпицей.