Книга Любовь великих. Истории знаменитых пар, страница 58 – Наталья Ярошенко

31 августа 1941 года в маленьком городке Елабуга Марина Цветаева повесилась на веревке, которую по горькой иронии судьбы принес в ее дом друг и давний поклонник ее таланта Осип Мандельштам.

… Одним пасмурным осенним московским утром Брюсов, как обычно, за завтраком просматривал очередной стихотворный альманах. Вдруг его взгляд остановился на своей фамилии в одном из заголовков к стихотворениям.

В. Я. Брюсову.

Я забыла, что сердце в вас — только ночник,

Не звезда! Я забыла об этом!

Что поэзия ваша из книг

И из зависти — критика. Ранний старик,

Вы опять мне на миг

Показались великим поэтом… [107]

Имя автора этих язвительных строк было ему незнакомо.

Через некоторое время, когда он уж и позабыл об этом случае, ему вновь попалось стихотворение, где та же самая поэтесса обрушивалась на него с лавиной упреков и издевок. На этот раз Брюсов решил выяснить, кто именно воспылал к нему такой творческой ненавистью.

На своем рабочем столе среди бумаг он обнаружил письмо с такой же фамилией, как у автора газетных стихов. Там стояла отчетливая подпись: Марина Цветаева. В тексте послания содержалась обычная для молодой поэтессы просьба прочитать ее стихи и, если возможно, написать рецензию на них. Маститый поэт вспомнил, что увидел тогда в рифмах поэтессы зачатки таланта и довольно уверенный для ее возраста слог, но уж слишком театрально-экспрессивно девушка пыталась вывернуть наизнанку свои юные переживания. Об этом он и написал в рецензии: «Стихи г-жи Цветаевой обладают какой-то жуткой интимностью, от которой временами становится неловко, точно нечаянно заглянул в окно чужой квартиры…»

Когда семнадцатилетняя Марина прочитала такой отклик любимого поэта на ее стихи, то, вместо того чтобы воспользоваться советом опытного критика, «открыла военные действия против Брюсова» — именно так она объявила окружающим.

Эта борьба была лишь первым ее опытом вражды: всю свою последующую жизнь она так же гневно реагировала на замечания тех, кого раньше неистово любила.

Природа одарила Цветаеву блистательным поэтическим талантом, которого хватило бы на десятерых, но как плату за безмерный дар отняла способность гармонично существовать в материальном мире. Цветаева и сама считала, что она реальна только во время творческого процесса, а из зеркала на нее печально смотрела незнакомая женщина на фоне захламленной комнаты.

Ее творчество нуждалось в постоянной подпитке пылкой любовью. Когда Цветаева была увлечена, весь мир вокруг нее окрашивался яркими люминесцентными красками, но как только эмоциональная батарейка теряла заряд, Марина, вне зависимости от обстоятельств, становилась раздражительной и совершенно невыносимой в общении. «Сегодня отчаяние, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние», — говорил о ее постоянно меняющемся настроении муж Сергей Эфрон [115]. Иногда даже он, о терпимости которого ходили язвительные слухи, нуждался в поддержке и совете. Поделиться переживаниями он мог разве что со своим ближайшим другом — поэтом и художником Максом Волошиным. Иногда в порыве отчаяния он писал товарищу: «Кто является возбудителем этого урагана сейчас — неважно. Почти всегда (теперь так же, как и раньше), вернее всегда, все строится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, М. предается ураганному же отчаянию. Состояние, при котором появление нового возбудителя облегчается. Что — неважно, важно как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм».