Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 58 – Израиль Мазус

— Это у тебя как на войне получилось, — сказал Сабуров, — прилетел снаряд, кого-то убил, кого-то покалечил, кого-то в живых оставил. Просто отвык ты от смертей, потому и переживаешь…

Фролов поднялся.

— Пора мне, Паша. Совестно столько времени у тебя отнимать, да и домой не терпится попасть скорее.

Сабуров, положил перед ним пропуск на выход.

— Когда семью перевезешь, работать станешь, обязательно позвони. Вот тебе мой телефон. Посидим где-нибудь…

— Да я бы с радостью, но только зачем я тебе, Паша? — почти с детским выражением на лице спросил Фролов и, видя, как огорчился Сабуров, с улыбкой добавил: — Ты большой государственный человек. Я тебе навредить могу. Тебя не поймут…

— Как это не поймут, Володя, — горячо возразил Сабуров, — зря мы с тобой, что ли, на одном фронте воевали? Да и все награды твои при тебе…

— Награды это да. Но только тебе ли, Паша, не знать, сколько еще Героев Советского Союза в лагерях тачки возят, — тихо проговорил Фролов, когда они уже подходили к двери. — Прости, я, по-моему, опять что-то не то сказал.

— Не винись. Говорил, что хотел. Я не в обиде. Это ты меня прости, что не совсем понял, как мне лучше тебя освободить. А мог бы! Но все же, согласись, что это у меня получилось намного лучше, чем у тебя с твоим лейтенантом. Кстати, Диму Кузнецова, своего первого следователя, помнишь?

— Смутно.

— А он тебя хорошо помнит. Часто о тебе спрашивает. Хочешь с ним увидеться?

— Но если смутно помню, тогда зачнем?

На прощание обнялись, и Фролов вышел в приемную, где его ждал надзиратель, чтобы проводить к выходу. Надо было обязательно позвонить родителям, чтобы они не сильно переволновались, когда его увидят. Фролов подумал об этом сразу же, как только вышел на площадь через парадные двери Лубянки. Несколько двухкопеечных монет он положил в пальто еще в Ангарске. Но ему не везло. На улице Кирова ко всем телефонным будкам стояли очереди. И только в одной будке, перед самым его домом, очереди ждал всего один человек. Фролов встал за ним, но когда, наконец, позвонил, оказалось, что телефон занят. Фролов вздохнул и подумал, что, значит, так было надо, чтоб не дозвонился.

О том, что он в Москве, родители наверняка уже знают от Гали. Может, и теперь они с ней разговаривают. Так ведь и он тоже говорил им, что очень скоро будет на свободе. Поэтому легко убедил себя, что радость от его неожиданного появления дома, может, будет даже более щадящей, чем если бы он заранее предупредил, что вот-вот появится. Ведь тогда с каким нетерпением этих долгих минут им пришлось бы ждать!

Он и сам испытал те же чувства, когда с душевной дрожью вошел в родной двор. Здесь ничего не изменилось. В большой песочнице, в самой середине двора, играли дети. Их мамы и бабушки сидели рядом на скамейках.

Его подъезд находился в дальнем левом углу двора. Там еще до войны поставили широкую скамейку, которая и теперь тоже не пустовала. Из трех женщин, которые на ней сидели, Фролов узнал только одну — тетю Шуру, известную всему двору общественницу. Он очень обрадовался знакомому лицу и сказал:

— Здравствуйте, тетя Шура!

Та не отозвалась, и Фролов немного растерянно спросил:

— Тетя Шура, вы меня не узнали?

— Да узнала я тебя, Володя, узнала. Амнистировали, что ли?

У тех двух женщин, которые до этого с ясными улыбками смотрели на Фролова, после этих слов сразу вытянулись лица.