Онлайн книга «Запад есть Запад, Восток есть Восток»
|
Закусили ломтиками лимона, присыпанного молотым кофе. — Эта закуска у нас называется «николаша», — сказал Сабуров. — Здорово, — засмеялся Фролов. — Сильно цветистый у тебя тост получился. Ты хоть сообрази, где находишься. Здесь принято говорить только по существу. А по существу я тебе кое-что отдать должен. Вот тебе крестик с цепочкой, а вот и перстень. Фролов забросил назад руки, соединил там концы цепочки и опустил крестик под рубашку. Посмотрел внимательно на перстень и положил его во внутренний карман. Потом, не в силах скрыть волнение, спросил: — Паша, ты… ее… потом… видел? Вопрос Сабурова удивил. — А ты разве ничего не знаешь? Тебе родители ничего не сказали? У них с ней прямая связь. Письма друг от друга получают. Значит, не захотели говорить об этом по телефону. Может, и правы. Тогда ты самого главного еще не знаешь. У тебя в Вене сын растет, Филипп. Я его тогда даже успел увидеть. Хельга с коляской приходила в комендатуру узнавать о тебе. Поначалу резкая была, пока я ей перстень и крестик не показал. От меня узнала, что ты в побеге. Сказала: «Ну и правильно, Володя свободный человек». Я по простоте душевной спросил ее, что если тебя восстановят в правах, по-прежнему ли она готова к получению нашего гражданства? Она ответили, что ты этого не захочешь. Я спросил, почему? Она очень странно засмеялась, мне от ее смеха даже не по себе стало. Неужели после всего, что он у вас испытал, сказала, он допустит, чтобы его любимый человек… — Стой, — взмолился Фролов, — не могу больше слушать. Спасибо тебе, Паша, за все, что ты для меня сделал. Хороший ты человек, замечательный, но слушать это я больше не могу! Прости меня. Все, что я о тебе говорил, за что мы с тобой выпили, правда. Как ты меня в тюрьму проводил. А крестик с перстнем? А Оля с Филиппом? Только это не вся правда. Если б ты только знал, Паша, какие сегодня ночью меня кошмары душили. Додумался до того, что меня специально в вашу «гостиницу» привезли, чтобы срезать срок наполовину, а может, и до десяти лет, а потом обратно в лагерь отправить. Ну что ты с таким обиженным лицом на меня смотришь?! Небось, думаешь, какая я дрянь, да? Какой неблагодарный? А я ведь и вправду сейчас неблагодарный. Ты зачем меня сюда привез, Паша? Долг что ли за высотку решил отдать в торжественной обстановке? Это ты зря. У меня, знаешь, сколько на войне таких высоток было? А кто кому должен, мы никогда не считали. Я все удивлялся, что ты ее никак забыть не можешь. Хотя и понимал, что это все потому, что у тебя таких впечатлений мало было. Тем более таких, где ты прыть свою показать хотел, но тебе не дали. Пусть не подчинились, зато ты в живых остался. Другой бы сразу забыл. А ты, нет. Даже мою правоту признал, друзьями стали, и в беде моей настоящим другом оказался. Сказал же — проводил и встретил. Да как! И вот он, наш праздник! Да только больше твой, Павел Сергеевич, чем мой. Потому что кто меня в тюрьму посадил, тот и освобождать должен был. Их я хотел видеть и извинения от них получить. Я бы их сразу узнал. в глаза их посмотреть хотел, а вижу сейчас твои. Но ты же был единственным, кто все-все понимал. Только сделать ничего не мог. Понял теперь, чего ты меня лишил?! Мне не надо было, чтобы ты меня освобождал. Я и без того тебе друг на всю жизнь. Сына твоим именем назвал. Но только если уж ты здесь оказался, то зачем в Москву привез? Неужели как-то по-другому освободить меня было нельзя. Послал бы этот портфель с бумажками и орденами специальной почтой, и мне бы его там вручили. Тихо и торжественно. Какой бы у меня там праздник был, Паша! Когда бы я с этими орденами на улицу вышел! Весь Ангарск гулял бы. Генерал Бурдаков первым пришел бы. Он большой любитель в хорошей компании посидеть. А что получилось? Теперь всему Ангарску известно, что меня в Москву в тюремном вагоне увезли, — Фролов горько засмеялся, — там же неизвестно, что я в том вагоне в отдельном купе ехал, что в это купе солдаты еду из ресторана в тележке привозили. Правда, одно неудобство все-таки было. В туалет неприятно было ходить мимо сетки. За нею одни глаза были. Много глаз. И все на меня смотрели. Прости, Паша… |