Книга Всё, во что мы верим, страница 41 – Екатерина Блынская

— Я историк, – сказал Рубакин молодым чистым голосом.

— Я бачу, шо ты е! – ответил Крива, поводя по стенам автоматным дулом.

Теперь они приходили в хату Рубакина днем, спали вповалку на постелях, не раздеваясь, к вечеру просыпались, переговаривались со своими по рации, выкинув Рубакина в летнюю кухню, где он им варил на печке борщ или жарил козлятину.

Группе Кривы нравилось у Рубакина то, что здесь была здоровая деревенская еда, и они пока не передвигались, спрятав машины в густых яблонях.

Сам Крива был дотошным хлопчиком, заставлял Рубакина пробовать еду, и ел только последним.

Два снайпера, Чипа и Сармат, оба похожие друг на друга, белесые, краснолицые, из криворожских, тоже чалились у Рубакина.

Сармат скрал Ковпака со стены: подумал из-за усиков, что это немецкий офицер.

— Да он фашистских гадов по лесам ловил, фильм про него есть! – возмущался Рубакин, покуривая в стороне от ужинающих хохлов.

— И чем вы лучше немцев? Такие же, – говорил Рубакин.

И Сармат повесил Ковпака обратно.

Его не трогали. Но если б Рубакин знал, сколько эта молодежь уже постреляла и погубила в подвалах стариков, он бы забоялся.

Да, Рубакин еще не знал, что эти ребята уже настреляли десятки стариков, заходя в суджанские сёла, пока добрались сюда, и им это просто уже было неинтересно.

И еще Рубакин не знал, что пока один держит небо, два других отстреливают наших солдатиков.

Еще один, смазливый, похожий на молодого христосика, Лаврик, «птицеводила», как он себя сам называл, часто заходил взять молока и стоял через пять хат в сторону Надеждино.

Там была дорога на Десятый Октябрь, разминированная хохляцкой инженерией и представляющая собой укатанный шлях для подвоза боеприпасов со стороны Украины.

Границы больше не было, как в советские времена.

По дороге приезжали мародеры, по ней же ехали «Кирпи», «Козаки» и «Брэдли», а чуть дальше в логу спрятался «Леопард».

Рубакин однажды пошел за козлом и видел, как танкисты курят, сидя прямо в той долинке, где росла мята.

— Пошел, русский Иван! Цигель-цигель! Млеко, курка, яйки! – крикнул ему танкист в неяркой степной форме.

Рубакин заплакал, поймал козла за повод и пошел за вилами во двор.

Через полчаса вернулся с вилами, но «Леопард» уже уехал.

* * *

Поздно вечером, находясь в полном одиночестве, Рубакин развязался и выпил бутылку самогона вместе с хохлами.

Его понесло. Рассказал про свое плаванье, что учился вместе с первым лицом государства, что сын его живет в Киеве и не берет трубку, обиделся после четырнадцатого года.

Крива позвал связиста.

Тот тоже пожалел Рубакина и набрал по «Скайлинку» сына.

Сын Витька перепугался неизвестного номера, но связист был настойчив.

Перезванивали раз шесть. Наконец Рубакин узнал сына по дрожащему голосу.

— Здравствуй, сынку, – сказал он.

Витька, уже почти пятидесяти лет, еще больше испугался и спросил:

— Бать, ты?

— Я. У нас тут ВСУ… Ты только не бросай телефон.

— Бать, а ты сам-то где?

— У хате.

— Дома? А ВСУ что там делают?

— Ужинают.

— А… Так они там? А… сам-то как?

— Хорошо. Живой пока.

— Приезжай ко мне.

— Ой, да как же я приеду?

— Молча! Перейди границу и едь ко мне!

— Да как же… Лучше ты ко мне.

— Я, батя, не могу, меня заберут.

— Да кто тебя заберет? Ты уже старый!

— Батя, я не могу за тобой приехать.