Книга Всё, во что мы верим, страница 38 – Екатерина Блынская

Ника залезла в «Брэдли», на полу которого лежал раненный в живот человек и что-то кричал по-французски.

Тот, что провожал Нику до машины, сел рядом.

— Что, жилец?

Ника отрицательно покачала головой.

— Вряд ли…

— Сделай что сможешь, жинка…

Ника хотела заплакать, но не смогла, потому что пока еще ничего не поняла. И стыдно было плакать перед раненым. Пусть даже и нерусем…

Четыре дня тянулись как месяц.

Жара, пожары, химозный дух работающих самоходок, которые в Апасово установили между домов для обстрела райцентра.

Оставшиеся местные перебежками добирались до речки – взять воды и вернуться. Кипятили воду, процеживая ее через что попало, ели то, что могли добыть.

Первые хохлы оказались самыми добрыми, раздавали хлеб и воду из вскрытого магазина. Потом взяли за шкирку Носова – показывать, где что ценного лежит. Он указал на дома фермеров, бывшего председателя колхоза и дачи глав всяких организаций, но и без него было понятно: у них есть что брать.

Хохлы видели, как старики и старухи на лодках переплыли на другую сторону, в соседний район. Для острастки постреляли им вслед. Но самое главное, что не было извергов, и мирные этих хохлов не напугались.

Но в соседнем районе спасшимся отсюда опять предстояло эвакуироваться – все мосты уже были взорваны.

Люди бросали несчастные старые хаты и шикарные, только что отстроенные дома и бежали. Сначала в район, потом в ближний городок, потом в большой город.

Кума с родней уехали подо Льгов и ютились в одной хате вшестером, переругиваясь с бабками.

Артем остался в городке в Росгвардии, пережил уже контузию, но жену с ребенком тоже отвез в безопасное место.

Ника больше всего мучилась от неизвестности. Но потихоньку все же, оборвав мыльнянку на берегу, ходила до реки и купалась возле берега, пока не грохотало.

Хорошо, что от ее дома до речки было рукой подать.

Здесь ее спасал Носов, он держал уток, и Нику не забрали ближе к центру, к интернату, где переживали оккупацию несколько человек, запертые в одном доме. Ника вроде как следила за хозяйством соседа. Хохлы ее не обидели, но предупредили, что если захотят, то обидят.

Бабушка Кошкодёрова в подвал спать не ходила, спала у себя.

Проверяя ее документы, старший из группы, уже возрастной командир группы штурмовиков с позывным Коваль и большим шрамом под левым глазом, приказал никому ее не трогать, она ведь тоже родилась в Киеве, а жила в Харькове.

— Никому цую жиночку не обижать.

У Кошкодёровой также забрали телефон, а один она успела спрятать в тряпки и забросить под кровать.

Особо не стали ничего больше искать после того, как бабуля сказала, что она приглядывает за храмом. Коваль улыбнулся.

— Добре… Хлопчики… Вот я три дня хлеба не ела… Дуже хлеба хочется.

И ей принесли хлеб, воду, тушенку и конфет из сельпо.

На другой вечер, когда отлетали дроны, Коваль постучался к бабке. Как раз был второй Спас.

Она, конечно, обмерла и схватилась за сердце, увидав его за окошком веранды, но открывать пошла. Ковалю было лет под сорок, видно, что прошел всякое-страшное, но лицо его в сорванных в детстве ветряных оспинах, будто шилом бритое, казалось своим и даже немного знакомым. Таких парней бабуля Кошкодёрова видала и в Надеждино, и вообще везде по приграничью. Широкий нос, губастый, мордатый и уже потертый жизнью и лишениями. Ничего светлого в нем – и все-таки торчат из него домотканые ниточки и хочется его погладить, пожалеть…