Книга Всё, во что мы верим, страница 42 – Екатерина Блынская

— Тогда мы не увидимся больше.

— Батя, ты там держись. Наши вас освободят, и мы еще увидимся.

Рубакин застыл с телефоном.

— Как наши? Кто?

— Заберем свою землю, все будэ Украина! И я приеду! Героям слава! Скажи нашим так.

Рубакин замолчал и взглянул на довольные лица хохлов.

— Наш чоловик! – сказал Крива.

Рубакин выронил трубку и ушел в сарай.

В Москве лето двадцать четвертого года ничем не отличалось от других.

Где-то вдалеке шли бои. Но Москва не слышала этого. Москва не реагировала на то, что творилось за МКАДом.

Иногда уже сюда залетали беспилотники. Пугали людей. Людям приходилось доставать наушник из уха, говорить: «Бля, ебануло!» и далее идти по своим делам.

Городские службы мигом приезжали с черными пакетами, быстро наводили уборку.

В пустой квартире Нике было даже день прожить скучно и тоскливо. Она грустила, словно о непрожитом счастье. Ближний университетский сад не спасал ее. Приезжая на несколько дней, она тосковала по Надеждино.

Как-то однажды, уже давно для ее жизни, они с Никитой успели побродить по ботсаду МГУ, пиная тополевый пух с желтыми пахучими семечками внутри, который после дождя источал аромат яростный и глубокий, аромат юности и полной, созревшей к счастью жизни. Ничего, что это была жизнь растений, пусть. Тополя, потом липы, дающие задыхаться от томности, шиповники, густо краснеющие цветами, умытый мрамор МГУ, полётный простор Воробьевых гор с бегущими в заветный Нескучный тропками, а там корни, завитые, переплетенные, по дороге к реке, аккуратно уложенной в гранитные берега, из которых не выскользнуть в ближайшие, может быть, сто лет…

Счастье в неведении. Никита это повторял часто. Сейчас он это повторял, понимая, что его смыслы уже не сходятся с Никиными.

Ника, сидя на балконе и глядя на высотку университета, многое хотела ему сказать наконец пришло время. Но не могла. Что скажешь по телефону? Не могла сказать больше не потому что было нечего, а потому что устала.

Да, встреча, или две, или три. Каждая может стать последней. Но этих встреч – даже их не было.

Выяснять тоже неохота. Оба взрослые. Оба сильные.

Но зимой Ника заметила в Никите то, что ее встревожило.

Он что-то предчувствовал. Во что-то проваливался. Успокоить его Ника не могла. Только ловила его речь, которая, как кипяток, обжигала ее, разъедала до язв и имела силу идущей по живой земле лавы.

Никита сказал, что он всегда завидовал Нике. Что она свободна, а он нет. И говорил о себе много, с обидной болезненностью. Не спрашивая о ней. Не спрашивая в то же время, а что же с ней, что было с ней? Как она жила?

Ника все бледнела и содрогалась внутри во время этого разговора. Она понимала, что Никита видел такое, что врагу не пожелаешь.

Что он, как имперский солдат-рекрут, идет туда, куда его пошлют, и делает то, что ему скажут. Ника хотела вставить слово, что она-то знала это, знала, что кончается все так.

Машина системы – это мясорубка. И что она может? Ну, крутить мясо на котлеты, тянуть жилы, рубить и шинковать. А зато потом какой красивый фарш… Подсвеченный розовым цветом.

Ей-то это было понятно сразу. Что он не быдло, идущее по головам, не стерильный хам, работающий с инженерией кредитов и шантажа. Он просто человек. Русский человек с душой настолько чистой и нетребовательной, что многих будет так и кренить помыть в ней свои вонючие сапоги и постирать заскорузлые носочки.