Книга Всё, во что мы верим, страница 32 – Екатерина Блынская

Ника еще смеялась: почему Мазепа у него висит? И Махно?

— Потому что, глядя на Мазепу, нужно помнить, как делать не надо, а глядя на Махно – что надо делать и не бояться! – отвечал Рубакин.

Интересный у него был взгляд на жизнь.

* * *

Хохлы – люди непредсказуемые, откуда ей знать, что там может им стрельнуть в голову? Поэтому Ника осторожно выходила из дома, по сумеркам, но не ночью, чтоб не засвечиваться в приборах врага, возможно, следящих за ней.

Фундамент и старый усовский погреб, скрытый в густой поросли ясеней, был подновлен и еще не рассыпался. Хохлы до него не дошли. Он был надежно спрятан в зелени малинника и запущенного сада.

Позади Никиной хаты, за обширным огородом, сейчас засеянным курторговской кукурузой, еще виднелись огромные ложбины рыбных ставков, над которыми уродливыми гигантами росли полуторавековые вербы с оплывшей корой.

Ника спрятала по-деловому в усовском погребе всю свою технику и теперь не могла туда попасть. Боялась еще отходить от дома.

С другой же стороны – возможно, это ей и спасло жизнь.

* * *

Вечером, когда в Апасово зашли первые хохлы и стали суетиться, где бы красиво поставить свои импортные САУ и минометы, стрелки занимали дома получше, повыше, подобротнее.

Вершина с грустью вспоминал, как уходили наши к Судже, на помощь своим. Он, увы, тоже остался на связи, но догадывался, что они теперь в тылу врага – и близлежащее Ветрено обречено, оно на самой границе.

Ника долго думала, как сказать Вершине, что теперь она без связи и возможности свободного передвижения. И вообще, жив ли Вершина? По факту здесь еще осталось довольно много мирных, которые вообще почему-то не боялись.

Даже жена Зайца не успела выехать.

А вот ее соседи Абашкины, муж, жена и дочь, сидели в подвале.

В Зайцевой хате встали хохлы. Всех мирных старались согнать в кучу. Но бабок не трогали. Кошкодёрова тоже осталась одна на улице. Ника хотела проведать ее, но начался обстрел – и пришлось спускаться в погреб. Там у Ники были спрятаны тетрадки с записями о прошлой оккупации, и там она под светом фонарика пережидала, когда отстреляются хохляцкие «саушки».

На их улице, прикрытой лесом, было пока что тихо. Но если бы зажгли лес, то и от улицы бы мало что осталось.

Как в этом году цвели белые акации! Сколько меда качнул Абашкин! Веселый дядька, вечно со своими шутками не пойми какими, всех развлекающий.

Категорически он отказался бросать хозяйство.

Сначала жена его уговаривала, просила, он отшучивался, все говорил, что морально не готов, уже выпимши, ноги болят, сердце ёкает. Так и дождались, что пришли хохлы и укатили его «уазик».

Как утих обстрел, Ника попыталась дойти хотя бы до Носова.

Калитка у него была открыта. Трупик собачки лежал у будки. Сам Носов спал пьяный в хате, тоже распахнутой настежь. Ника увидала на столе несколько магазинных полторашек пива, щедро уставленный подоконник – водочными бутылками и всяческим «дошираком», которому просто неоткуда было взяться.

Носов же сладко сопел. Вероятно, он сходил в сельпо и взломал его.

Ника отстегнула цепку от собачки, взяла ее на лопату и унесла на мусорную кучу на противоположную сторону дороги, где были окопы с прошлой войны, пока никому не нужные.