Книга Всё, во что мы верим, страница 30 – Екатерина Блынская

По двору бегали напуганные куры и утки.

— Что же будет, Ромочка? – спросила Анна Сергеевна.

— Да кто ж его знает…

— Почему вы не уехали?

— Да как тут уедешь… Засеку там уже на выезде из Надеждино сделали. Дубы свалили.

Анна Сергеевна грустно посмотрела на запертый на амбарный замок магазин.

— А де ж хлеба брать?

Роман как-то весь сжался, подтер нос и поскрипел на двор.

* * *

Мимо Никиного дома первые «Брэдли» проехали в полдень того же дня. Гайка залаяла, и пришлось привязать ее. Ника решила выйти, чтоб показать, что здесь, в домах, не пусто.

Хохлы шли от дальних домов к ней, и в Нике нарастало беспокойство. Нет, смерти она не боялась, боялась неизвестности.

Но похожа после бессонной от волнения ночи она была на обычную селянку уставшую.

По дворам ходили четверо. Выбивали двери, пинали куриц.

Ника сама открыла калитку. Хохлы, все четверо пришедших, были молодые, все хорошо говорили по-русски. Первый зашедший, главный у них, смерил Нику взглядом. Но та уже испуганно глядела. Это было полной неожиданностью, хоть Ника и готовилась морально.

Огромный белесый парень в американской амуниции, в прикольных шевронах на Нику даже не взглянул, прошел сразу в дом.

— Мужики е?

— Нема, – ответила Ника. – Мужа нет… Я сама санитаркой робыла, в интернате.

— Телефоны давай. Паспорт.

Ника дрожащей рукой вытащила из кармана халатика смартфон.

Паспорт был давно уже сделан на Александру Ивановну Каледину, 1980 года рождения.

Один из хохлов полистал ее соцсети и сунул телефон в карман.

— Сиди, тетя Шурка, жрать завезем тебе, если нету, – сказал первый хохол.

Они перевернули вверх дном весь дом, летнюю кухню и сарайчик, где стоял велосипед.

— Машина? – спросил один из солдат, выпинывая зимнее колесо от «Делики» из-под сенника.

— Це була у мужа, а вин меня бросил той зимой. Колеса вот не забрал…

— Погреб е?

Ника показала на погребок около летней кухни.

Тот погреб, который был полупустой. Там стояло несколько банок.

Хохлы переговаривались меж собой, в погребе взяли банку вина.

Это вино делала еще Катеринка и угостила Нику в позатом году.

— Огород не держишь?

— Николы.

— Ясно. При нас лучше будешь жить. Калитку не зупиняй, чуешь? Зупынишься, расстреляем на месте. Найдем телефон – расстреляем. Пойдешь к своим… Тоже.

Ника мелко кивала головой, опираясь на крыльцо рукой.

Как только хохлы проехали дальше, к Носову, Ника заплакала.

Носов спал пьяный, лыка не вязал, поэтому хохлы посмотрели его дом и хозяйство без его участия, ничего не нашли, застрелили собаку, которая вцепилась старшему в штанину, и поехали дальше.

Снова кружились стрекозки в нагретом воздухе, перепархивали вьюрки над пустыми огородами, небо было прозрачно и светло. Только со стороны района все содрогалось и гудело. Ника пошла на колодец, но замерла на месте.

Мимо бежали кабаны, штук двадцать – двадцать пять. Впереди секач с загнутыми клыками, за ним кабанихи и подросшие поросята.

Бежали сумбурно, перебегая с одной стороны улицы на другую. Они искали, куда бы завернуть, но в лесу стреляли, а справа были запертые людские ворота.

Наконец, кабаны нашли нежилую усадьбу, свободное для прохода место и утекли туда всей честной компанией. Ника бросила ведро и побежала домой, немножко подвывая.

* * *

Впервые Анка стреляла в человека в семь лет. В «ридного батька». Не потому что он был плох, а потому что испугалась. На ковровой попонке, пригвожденной к мазаной стене тимашевской хаты, висело ружье, прошедшее первую германскую, отбившее австриякский штык, ранивший Карпу левую щеку. Он с тех пор скрывал шрам под бородой, и в селе его звали Николашка, ведь так он был похож на последнего царя. Юбилейная хромолитография, сделанная к трехсотлетию дома Романовых, висела у Карпа Герасимовича на видном месте, под иконами.