Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 101 – Екатерина Блынская

Но, как человек, которому некогда было осознать, кто он есть на самом деле, в эти несколько недель возвращения домой он будто поменял кожу. Он начал чувствовать запах земли после дождя, а не гарь после «Солнцепёка». Он стал видеть все эти листочки, ягодки, рыхлую землю, ряску, плывущего бобра, старую лодку, родительскую могилу в зонтиках белых цветов, и поливалку на картофельном поле, испускающую по вечерам радужное сияние…

Никита лёг под гусеницы любви, которая его вдавила в чернозём. Это было последнее, что он понял. Это была опасность уничтожения той его солнечной системы, в которой он существовал как гражданская единица, для чего его готовило государство. Сейчас его государственная роль была стать героем и позвать за собой. Потому что в трезвом уме и твёрдой памяти никто не хотел никуда идти. Военные, слава Богу, исполняли приказ. Но их оставалось всё меньше. Добровольцы тоже не являлись постоянным резервом. Они уже почти кончились.

Его приглашали в гордиевскую школу. Ту самую, которую собирались закрыть по причине малокомплектности. Никита выступил, как положено, с пафосом.

И школу, возможно, теперь он сохранит, потому что он долго рассказывал про некий комитет при Президенте, в котором состоит. Может, эти упыри испугаются?

Он брал с собой Анжелу, которая тихо сидела на первых рядах и говорила выученные фразы. Жена героя, ожиданием своим я спасла тебя, верность жён на гражданке – победа мужей на войне.

Все смотрели, какая они интересная пара. Он, смуглый, раскосый, высокий офицер, и она, маленькая, хрупкая, «почтидевочка». Принцесса из сказки, которая дождалась своего принца.

Эта вся пошлая чушь у селян вызывала умиление. Ему и Анжеле несли игрушки, цветы и овощи, у кого что поспело к выступлению.

Но вламываться в этот хрупкий мир, чужой, как оказалось, мир сельский, стародавний, даже старорежимный, словно корова языком слизнула семьдесят лет советской власти… начались отношения крепостнические. Работа за еду, подати и барщину. Люди, особенно мужчины, встревоженные, но вялые, слабоколенные, ожидающие. Бабы жалеющие, плачущие, терпящие. И над всей этой русской реальностью парит фантом закона, порядка и действующей власти.

А на деле власть в руках тех, у кого деньги, и все рвутся, лезут на эту детскую пирамидку, оскальзываются, падают, влачатся дальше. Потому что что-то спеклось и сжалось в каждом сердце. Ни покоя, ни воли эти люди теперь не знают. Где эта сила русского характера? Где те лишения и беды, что воспитали бы её? Где гордость собой, своим народом, своими делами? Кто за тридцать последних лет разрушил в этих людях основу?.. Где, наконец, национальное самосознание, встречающееся лишь в единицах? Разве так можно победить яростно бьющихся за свою родину хохлов-националистов, тех, которых не насильно бросили на мясо, а тех, кто пристал к войне добровольно?

Пока Никита ездил в город, в район, по сёлам, Ника занялась своими домыслами. Ей было необходимо свести все концы. Думала она совершенно наоборот, по-женски мелочно, думала в иной плоскости, с нижины печной заслонки, с недалёкого окоёма, что открывается с орешины в саду. И всё равно окоём этот мал и короток, всё равно он невелик и незамечателен. И что бы она могла?

Рубакин запил, Фёдор Иваныч только горестно головой качал. Ника приехала в Апасово, пронеслась по улице на машине, пугая гусей и вызывая недовольство местных хозяек. Она вообще у местных вызывала раздражение и некоторую зависть, которая очень портила ей нервы. Часто ругалась с ними, объясняла, что они живут в болоте и ничего не делают. И это нормально для их болота, зарастать лебедой, и нормально не чинить детскую площадку, и нормально разрешать «Курторгу», забирать за копейки паи и сажать кукурузину в своих огородах.