Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 50 – Екатерина Блынская

Глупо было участвовать в этой страшной комедии, но я не должна была ничего пропустить. Теперь надо следить за всем, что делается кругом с удвоенной внимательностью.

Мне казалось, что действительность охватила меня шипами, связала мои члены колючим терновником и каждое движение приносит страдание, так велика опасность уколоться, пораниться и погибнуть… Октавия, вскоре после погребального костра перестала рыдать и её отчаяние сменилось на мертвенное оцепенение. Когда нас несли в моих носилках назад, на Палатин, она не плакала, а только содрогалась своим мраморно – белым лицом, сейчас, так схожим с лицом покойной матери своей Валерии.

Бедная Октавия давно потеряла мать, и недавно – отца, да ещё, к тому- же, при таких неприятных обстоятельствах. Я не знала, как её утешить, ибо моё утешение было бы больней её страданий. Она уже не любила Нерона, а Нерон не любил её. Октавия была нехороша собой: большеноса, губы её были тонки, а руки и ноги длинны и широки, бледные волосы, вытрёпывались из – под парика жалкими прядями, и я могла понять, почему Нерон не идёт к ней на ложе…

Только Агриппина, впрочем, была виновата в нелюбви сына к своей жене. Это она привела меня в постель Нерона, как только ему минуло шестнадцать И его юношеская любовь к Октавии, только проснувшаяся, загасила дым моего костра. Та трещина, однажды возникшая на сердце Нерона росла вместе с неприязнью Октавии, которую она старалась скрывать, как умела, потому что добродетель и верность украшали её не меньше, чем краски и чужие волосы.

Только Агриппина не подала вида, что расстроена смертью Британника. Да, она ходила в трауре, как подобает, не носила украшений и не участвовала в пирах. Но ничем не выдавала своего неприятного удивления этим поступком сына.

— Что сделать… из волчонка всегда вырастает волк и он режет агнцев, с которыми играл в детстве… – сказала как- то Агриппина…

Она была права…

Она часто, в задумчивости, бродила по садам, мечтая, быть может, о том, чтобы всё повернулось назад.

Иногда и мне казалось: а не перепутала ли чего Мать – Церера, дав ему женскую душу: с таким любопытством он смоктал сплетни и слухи, с таким жаром рассуждал о притираниях для лица и целебных мазях для тела, с такой изнеженностью примерял шелка.

Потерялись те нити, за которые я дёргала, в надежде оживить и подвинуть его, они истлели с появлением женщин в его жизни. Женщины, словно смахнули младенческие кисеи, в которые была облачена его неокрепшая душа, и своими любострастными руками кутали и плели сеть вокруг Нерона, успешней Арахны.

Так уж вышло, что смерть Британника принесла свои плоды и меня, и Агриппину удалили из дворца. Клиентела Клавдия распалась, и, мало кто приходил с утренним визитом. В те дни мне не позволялось видеться с Октавией, которую Нерон совсем загнал в угол и крайне редко выводил на публику, только уж в самые важные моменты, когда требовалось, чтобы рядом с Цезарем всё- таки присутствовала жена Цезаря, знаменующая собою надёжность и крепость правления.

Нет, Нерон не стал кровожаден и глуп. Он по- прежнему играл на кифаре и пел, и порою, во многие дни, его видели совсем часто за этим занятием. Он и раньше достойно пел и играл, слагал стихи и исполнял чужие комедии, любя особо старика Плавта, но теперь его восхищение, даримое самому себе, и всё учащающиеся грязные пирушки, с непотребными плясками и конкубинами самой подлой породы, его развлечения, со временем ставшие всё более разнузданными и растленными, выглядели так ужасающе – гадко, что я даже сравнивала их с забавами Тиберия, с его гусями, которым он сворачивал шеи в порыве своей гнусной похоти.