Книга Время ласточек, страница 91 – Екатерина Блынская

* * *

Казалось, все становится на свои места. К Лельке забегал Борька Гапал, тоже носил цветы и подженивался. Слухи и сплетни, самые всевозможные, носились по селу. Маринка и Ватрушка подглядывали и подслушивали, но никого это не волновало. Ребята тоже перестали подъезжать к дому Лизы. Все уже знали, что она «занята» и не стоит даже пытаться отбить ее у Горемыкина. Он хоть и молод, но своего не отдаст.

Еще в июне Нина Васильевна познакомилась с дачниками, жившими у самого кордона, и тучная, с мужской стрижкой Лариса иногда заходила выпить чаю с шумным внуком Арсением. Теперь эти дачники уехали и оставили Нине Васильевне ключик от дома, чтобы за ним был присмотр.

Ключик с красной, как из сказки о Синей Бороде, ленточкой висел в связке над входной дверью.

Как-то вечером Григорьич застал Нину Васильевну плачущей. Она шелудила горох, и слезы текли по окраинам ее крылатого острого носа.

— Чего ты, мать? – спросил он удивленно.

— Лизавета-то наша … совсем выросла… Смотри, уже и парня завела. А ты хоть знаешь, что она с ним… гуляет?

Григорьич понуро сел на табурет.

— Знаю. И что теперь, мать? Дите выросло, надо понимать… Они сейчас умные, может, не принесет в подоле…

— Умные! Жалко! – с подвыванием продолжила Нина Васильевна. – Растишь их, растишь, а они потом…

— Ночная кукушка дневную перекукует, мать, – вздохнул Григорьич. – Успокойся, сама такой была.

Нина Васильевна хотела что-то возразить, но, утерев слезы, глубоко задумалась и даже улыбнулась кокетливой улыбкой.

— Да… Да… Лучше и не вспоминать. Лучше не вспоминать!

* * *

Как-то Нина Васильевна официально заявила, что разрешает Лизе и Глебу играть в карты у москвичей и немного протапливать сыроватый дом.

К концу августа ночи стали прохладнее. Глеб мог в любых условиях зажечь костер, но и он уже не спасал от лесного холода. В доме дачников было намного теплее.

И они протапливали, а пока огонь, раздуваемый тягой, гудел и бесновался в печи, Глеб и Лиза могли хотя бы лежать под одеялом на диване.

— А ты знаешь, если нас засекут здесь, мне будет стыдно! – шептала Лиза, водя сонными пальцами по груди Глеба.

Глеб улыбался:

— Ты пропахла костром, как Жанна д’Арк…

Сколько километров прошли руки Глеба по телу Лизы в те прохладные ночи, оба устали считать. Но через несколько дней вылетели последние ласточки, и стало совсем тревожно.

Москва для Глеба была туманней комаровского луга после третьего Спаса. Он почему-то думал, что Лиза поживет там несколько дней, разочаруется во всех разом и приедет назад. Поэтому прощаться Глеб не хотел.

Еще он сильно удивился, когда в райцентре на базаре его встретил военком, поцокал языком и сказал:

— Глеб Горемыкин, а вот про тебя мы и забыли… Ну, ничего! От армии и от любви человек никуль не денется!

Забывали и других. Детей всяких местных шишек и тех, кто засылал на откуп свинью или быка – по местному обычаю. У Горемыкина не было свиньи или быка. Да даже если б и были, он бы выбрал армию. Потому что… вдруг он будет служить в Москве?

Но все равно поник окончательно. Если до того Глеб ярохвостился* и строил планы, то теперь все больше думал… и не предвидел ничего. Если его и заберут в армейку, то весенним призывом. А там что будет, кому известно? Может быть, пусть заберут.