Книга Время ласточек, страница 90 – Екатерина Блынская

И она вглядывалась в его тинистые, озерные, русалочьи глаза – зеленоцветные, как стеклышки битых бутылок: коричных, изумрудных, салатовых. Смотрела на губы с красиво прорезанным рисунком, чуть округлым к уголкам рта и оттого в вечной полуулыбке. Нос, тонкий и прямой, слишком изысканный для местных жителей… Гладила соломенные, местами почти белые от солнца, немного волнистые на макушке волосы.

А он целовал свежее, полное белизны юности лицо, желтоватые глаза, тонкие, словно нарисованные полутенью, губы. В нем не отзывалось ничего, кроме горечи и отчаяния, когда он пытался представить, что будет, когда закончится лето. Они оба не хотели об этом думать.

— Вот полетят белые мухи*, – сказал он однажды, когда они сидели в лесу, – и ты оставишь меня…

— Я не оставлю тебя, пока буду дышать, – тыкаясь в его грудь, шептала Лиза, – а если и уеду, то вернусь… Только ты будь сильным и жди меня.

— Боюсь, что придется выбирать одно из двух. Быть сильным – или ждать тебя.

Как-то они шли по лесу за руки и встретили возвращающегося из райцентра дядьку Женьку Рядых, отца Лельки. Лиза поздно бросила руку Глеба.

— О-о-о… да у вас любовь, что ли? – присвистнул хмельной дядька Женька.

Глеб ничего не сказал. Лиза застыла на краю зеленой лужи, поправляя лямку сарафана, кивнув, пока старый Рядых проехал домой «обрадовать» неслучившуюся невесту.

— Ну все, теперь все будут знать, – сказал Глеб, сплюнув. – Этот разнесет, как сорока на хвосте.

Лиза покраснела:

— Может… забудет?

— Да для них каждый чох – событие.

Другой раз, когда они сидели, обнявшись, под деревом, в глубине леса мимо пробежала Ирка Шубышкина с двумя шубышатами.

— Чей-то вы расселись… Обнимаетесь тут! А ну вас кабан какой увидит, – усмехнулась она, отводя завистливый взгляд.

Глеб погрозил ей пальцем, и Ирка убежала.

В конце концов они потеряли всякую осторожность, не в силах уже сдерживать чувств. Смешались медь и золото, и они сплелись, казалось, навечно, чтобы искрить во все стороны, ослепляя других и не понимая своей обреченности.

Приходя работать к москвичам, Глеб приносил цветы, которые рвал бесконечными кустами. А на заре, проезжая мимо со стадом коров, перекидывал букет во двор, ударяя бичом, чтобы Лиза сквозь сон услышала его привет.

— Лизунчик! Твой Кузнечик едет… – вздыхала, смирившись с происходящим, Нина Васильевна. – Красавчик, а? Ох, бедный красавчик…

Он был слишком непохож на местных с их прической «ресничка» и акающим говорком, выводящих Лизу из себя простотой и грубостью. В Глебе было много редкого. И воспитание, и удаль, и отчаяние, и невыразимо-хрупкая красота, скрытая в жилистом ловком теле, и трогательность, и характер, который Лизе пока еще был непонятен…

Но вот в Москве она его не видела. Это как можно было его оторвать от матери-земли? От всего этого – лесного, речного, песчаного, плодородного, – перерезать невидимую пуповину, через которую происходило его дыхание здесь… Нет, не видела его Лиза. Не являлся он ей начищенным до блеска мажорчиком на крутой тачке среди орущего сигналами московского проспекта. Не показывался сидящим среди тополиного пуха в кафе на Чистопрудном. Его стихия тут. Только так.

Пока его не было рядом, Лиза снова становилась птичкой: бегала с соседскими ребятами по лесу, купалась и каталась на велосипеде. Но Глеб добавлял во взгляде такую томность, что с его приходом все птичьи свойства слетали напрочь.