Книга Время ласточек, страница 89 – Екатерина Блынская

— А! – нашелся Пухов. – Хотите парной свежины?

Татары радостно дали им денег и выпивки и, отгрузив себе полконя, погнали дальше веселые.

Пухов хитро улыбался. Корявый ржал. Только Кочет как-то въяве представил, что будет с ним, если Горемыкин узнает правду. Конкретно – кого он пришибет первым и кого протащит за конем, привязав за какую-нибудь очень нужную часть тела.

— Ребят, может… не надо… – мямлил Кочет, пока разговорчивый Пухов считал деньги, сидя на телеге.

Но Пухов, размахнувшись, треснул ему оплеуху:

— Да мне замочить этого гада Горемыкина – что ложку меда слопать! Девку у меня увел? Ага! И не впервые!

По оконцовке деду привезли только полконя.

— А где… где… ешшо! – заорал дед, хватая грабли.

— Это ты у Горемыкина спроси! Пропил и пьяный на Песках валяется! – крикнул Пухов, отъезжая.

Дед, пожевав цигарку, решил не идти на Пески. Уже смеркалось. Но Глеба пообещал не то что убить, а уж покалечить точно.

За неделю Глеб и Лиза виделись два раза по несколько минут. Она приходила к нему, совсем немного болтая через окно, и, увлекаемая набегавшими соседями, вскоре исчезала. Зайти в дом к Белопольским ей было стыдно.

У Глеба было чувство, что весь мир на него ополчился. Прибегала Лелька с протертой смородиной, суетилась в доме, пока он отлеживался с забинтованной ногой и затянутыми полотенцем ребрами. У него не было сил даже выгнать ее.

Мать постоянно шарилась по соседям, а Яська умучил Маринку, шагу не давал ступить. Его нужно было регулярно чем-то кормить, и Глебу так или иначе приходилось вставать и готовить для младших.

Судя по всему, Глеб сломал два или три ребра и пару пальцев на правой ноге. По ночам страшно болела спина и грудь, так, что если он и засыпал, то от усталости. Но дергать из полотна лета хоть мережку* недели, терять золотые дни, было невыносимо.

Чуть стало лучше, Глеб поднялся и поплыл с Лизой в затон, где можно было скрыться от вездесущих местных глаз. Там, в тишине, под треск стрекозиных крылышек, Глеб целовал ее, и спокойная река плескала о гулкий алюминий обшивки катера.

Лизе казалось, что лето вечно. Она не замечала, что лилии перестали высовывать из воды пышные белые головки, что вылетели аистята и стало втрое больше ласточек над рекой.

Лето убывало.

Река согрелась и заплыла рощами кошуры*. На мутной поверхности колебалась пленка пыльцы, через которую выплескивала белобокая рыбка и падала, извернувшись, полным счастья жизни кульбитом.

Мать и отец занимались домом, садом и огородом. Лиза изредка помогала полоть, ходила за водой, брела в магазин, непременно заворачивая в лес напротив дома Глеба, когда видела, как он сидит у колонки под молодой вишней и что-то вечно чинит.

Он выбегал на ее потаенный свист и, схватив за руку, тащил в подшерсток леса. Иногда они заходили за моховые, словно бархатные, холмы, в глубину, где высились настоящие корабельные деревья, ровные и прямые, и оттого приговоренные к скорой вырубке.

Глеб садился на мох, а Лиза в его ногах, и они смотрели друг на друга бесконечно долго – так долго, что и сосны, и небо с обрывками облачков, и шум ветра становились отдельным миром.

— Я раньше боялся леса, а потом пообвык. Лес – это стихия. В нем ты и никто, и его часть, и он будет, когда нас не будет. Вот от нас не останется ничего, а он так же будет пахнуть смолой и хвоей, подогретой солнцем… – говорил Глеб, заклиная Лизу растворяться в лесной колыбели.