Книга Время ласточек, страница 147 – Екатерина Блынская

— Поболеем, помрем так помрем… – говорила она.

Бим постоянно выл на цепи. До того выл, что однажды Глеб, качаясь от выпитого, пришел к Григорьичу разбираться, почему собака воет. Увидав Григорьича в плачевном состоянии, он поднял на уши всех, кто мог бы чем-нибудь помочь. Схватив за грудки Маринку, которая, примирившись с реальностью, загуляла с Солдатом, он заставил ее бежать и звонить Лизе.

— Звони Елизавете! – кричал Глеб не своим голосом. – Скажи, что мать с отцом помирают.

Маринка в ужасе побежала к бывшему Семену. За какие-то обещанные коврижки осталась у него на полдня и звонила, звонила… Лиза только вернулась домой из аэропорта. Понимая, что ей могут звонить в любое время, и не имея обратной связи с родителями, она держала телефон при себе. Звонок поднял ее в два часа дня.

— Лизка! Приезжай срочно, Лизка! – завопила в трубку Маринка. – Твои батьки помирают, они уже вторую неделю лежат, даже печку забывают!

Лиза вскочила с диванчика.

— Что, что случилось, почему они сами не звонят?

— Приезжайте срочно, а то не застанете!

Через два дня должно было наступить Рождество. Лиза растолкала сестру и Мишуню. Ее подтрясывало.

Захватив с собою документы, Лиза рванула в «Трансагентство» за билетами. Взяла купе на вечер. Ленусь, недовольная порушенными планами и испорченными праздниками, потащилась на вокзал с Лизой и Мишуней. На другое утро они уже были в райцентре и, поймав такси, ехали в Антоново.

Ленусь материлась. Мишуня молчал, на его скулах от гнева ходили желваки. Возле дома Белопольских у Лизы чуть не остановилось сердце.

Снега почти не было. Улица свежо сияла вчерашним проливным дождем, приклеившимся к веткам слюдяными корочками. А у колонки, в серой фуфайке на голое тело, в своих извечных штанах и сапогах, сидел Глеб и что-то шил. Он равнодушно глянул на машину, как показалось Лизе, и встретился с ней глазами…

«Это видение», – подумала Лиза и зажмурилась на заднем сиденье.

Но Глеб все понял.

Как только такси остановилось у дома москвичей и из него стали выходить Ленусь, Мишуня и какая-то девка со стрижкой на лохматой рыжей голове, Глеб привстал и уронил свое шитье. Он замер, как кот перед прыжком, и стоял так, пока Лиза не повернула голову в его сторону и издалека, с расстояния ста метров, снова не увидела его, уже с отчаянием, буквально сдавливаемым в глубине груди.

Ленусь, схватив ее за рукав пуховика, затащила в калитку.

— Мать при смерти, а ты все пялишься на своего латыша.

— Ага… – засмеялся Мишуня.

Мать и отец действительно выглядели очень неважно, но не умирали. Они потихоньку топили печь, благо Глеб наколол им полный дровяник дров, и Нина Васильевна, разом потеряв нежную полноту, стала совсем нехороша собой. Григорьич держался и не унывал.

Ленусь верещала и ругалась на всю улицу. Она поливала мать и отца умопомрачительными и совсем не дочерними ругательствами, а родители, молча ссутулившись, виновато выслушивали ее. Она приказывала вырубить кур, отдать собаку и немедленно ехать домой.

— Мне на фиг не нужны эти проблемы, срываться к вам хрен знает куда! – орала Ленусь и сыпала руганью. – Вместо того чтобы тусоваться, сидеть тут, в этой долбанутой деревне, и ждать, когда вы соберетесь назад!

Лиза не знала, куда спрятаться в доме. На веранде было холодно, гараж тоже был еще без дверей, оставалось только бежать в лес. Но в лесу она могла встретить Глеба… И Лиза терпела эти летающие над головой топоры, хоть сама не знала, как это пережить и не сойти с ума.