Книга Время ласточек, страница 146 – Екатерина Блынская

— Хочешь, пыхнем? – спросил Филька совсем буднично. – Или ты не употребляешь?

Лиза дернула плечом, на котором синели Филькины засосы.

— Не хочу. Мне и так жить фигово.

В этой никогда не темной московской ночи она выглядела как мраморная статуя, которую украли из музея и положили в машину.

— Грустная ты какая-то. Не ешь, что ли? – спросил Филька.

— Не знаю.

— Ладно. Это все треп. На самом деле я тут что-то думал, думал… И решил, что… да. Я в тебя влюбился.

— Ну, ты уже говорил.

— А почему ты считаешь, что нельзя этого сделать?

— Дурак, ты дурак! – крикнула Лиза и, внезапно почувствовав, что вот-вот снова заревет, упала на сиденье.

— Допустим, я дурак… Но ты ж не дура… Решишь в свою пользу. К тому же чего дергаться? Погнали!

И Филька, взвизгнул шинами, полетел.

Вскоре они полетели в Прагу.

Оказавшись запертыми в пространстве одного номера, Ленусь с мужем до драки выясняли отношения. Играть в казино было идти не с чем, и у Мишуни сносило крышу от скуки и наркотической трезвости. Так свободно, как в Москве, в предрождественской Праге вести себя было нельзя – могли бы быть серьезные проблемы с полицией.

Лиза снова ночевала в одиночестве – в отдельном номере. Жалюзи на окнах отеля «Вилла Ассен» были плотно закрыты. Ни один луч естественного света не проникал в номер. Лиза как-то попыталась с ними разобраться. Дергая, она сломала их и увидела в утреннем тумане черные кресты надгробий и каменных ангелов, парящих над его пустотой.

Лиза откинулась от окна, ничком упала на постель и лежала, пока не постучала в дверь вечно раздраженная Ленусь.

Через день они были уже в Карлштейне, маленьком городке с замком. Там одиночество Лизы разбавило присутствие друзей из Германии и их детей. После многих дней Лиза снова забылась и отогрелась, пуская салюты, бегая по мощеной улочке и рисуя немецким девочкам русских красавиц в кокошниках…

— Груба жизнь… – повторяла Лиза еще в театральном институте выученные навсегда реплики из чеховской «Чайки».

Небо Карлштейна озарялось русскими фейерверками.

— …Почему вы всегда ходите в черном?..

Наступила новогодняя ночь, и снова Лиза впала в ступор.

— …Это траур по моей жизни, я несчастна…

Зачем, думала она, эта любовь, если потом из нее невозможно выбраться? Но тем не менее выбиралась она гораздо быстрее Глеба, которому сама окружающая атмосфера не только не позволяла забыть, а каждым кустиком чертополоха била по оголенным нервам.

— …Константин Гаврилович застрелился…

Если бы не случилось беды, Лиза бы так и не вернулась в Антоново в ближайшее время. Без нее там шла извечная, своя жизнь. Кропотливая, суетливая и уже надорванная новой исторической эпохой, которую все не заметили за постоянным выживанием или пьянкой.

Заболела Нина Васильевна, наевшись свинушек. Всю осень она, дорвавшись до леса, носилась по бору и собирала и консервировала, собирала и консервировала. А потом, с картошкой, и Григорьич, и она каждый день ели грибы. Может быть, что-то повлияло на их с Григорьичем уже немолодые организмы, но внезапно они оба страшно занемогли.

Фаина Самуиловна прибегала к ним колоть лекарства. Она работала теперь в фельдшерском пункте и понимала, что дело серьезное, надо москвичей в больницу. Но Нина Васильевна, зная, что Ленусь, Мишуня и Лиза в Праге, не хотела ничего говорить, чтобы не портить им праздники.