Книга Время ласточек, страница 150 – Екатерина Блынская

— Що, щедривцы? А ну, пошли отсюда!

И дядька Пес спустил на них собаку. Пока бежали по липкой пахоте, Лиза потеряла галоши от валенок. У деда Тесленко, который не дал ничего, оторвали кусок палисадника и переставили его деду Савельичу, перегородив калитку. В колодец у Купочки бросили ведро, а возле Пухова дома натянули веревку под воротами и понарисовали на них угольками нецензурных выражений. Борману побили окошки летней кухни – тот ничего не дал. Когда ломились к Никанорше, та вышла с яблоками.

— О, и девка с вами! – разглядев в темноте Лизу, сказала бабка. – Ты чья же?!

— Это из Москвы, ты ее не знаешь! – крикнул Гапал.

— Виткиля? – опешила бабка.

— Из Москвы! Из Кремля! – гаркнул Гапал.

— А идите вы у сраку! Из Москвы! Иде мы, иде ваша Москва! – и обиженно ушла.

Ребята еще покружились по селу, на БАМе, у льдистых от падающей воды камней, поделили с руганью и ревом гостинцы и потащились домой, выпивая на обочине дороги.

Лизе было так хорошо, словно не было этих месяцев между сентябрем и январем. Она отхлебнула самогона и, осмелев еще больше, принялась подкалывать ребят. Махала юбкой, кружилась, пела какие-то матерные песни про доху и жучка, из того, что помнила еще с детства, и все валялись с нее пьяной…

Все, кроме Глеба, прижимающего шест к бедру. Помимо шеста, там еще висел и Тёма. И Тёма жег ему бочину.

«Сейчас, сейчас, – думал Глеб, – они все разойдутся, и мы поговорим».

Колядующие пошли по домам среди ночи. Подняв всех собак и переполошив хозяев, но счастливые и довольные, мелкие волокли мешок с «дарами», и Лиза шла, пританцовывая от самогона.

Гапал повернул на набережную к сестре, Корявый с Чубайсом пошли домой. Мелкие свалили в клуб, чтобы в кинобудке незаметно курнуть дури и наесться гостинцев. И по мере того как толпа теряла своих участников, Лиза мрачнела, и вместе с тем какое-то торжество поднималось в ее душе.

Глеб с мешком и шестом шел домой один. За ним, отставая шагов на десять, шла Лиза. Она шла, бросив руки, загребая промокшими валенками, и слезы отчего-то текли по ее улыбающемуся лицу. Не дойдя до Белопольских, у пустошки, Глеб тормознул и рывком воткнул шест в мягкую, раскисшую от оттепели землю.

Лиза остановилась.

Глеб стащил с плеча мешок и рукавом тулупа вытер вымазанное лицо. Наконец он осмелился взглянуть на Лизу. Темнота все равно не скрывала ее волнения: слезы блистали и через темноту.

Глеб сделал ей навстречу шаг. Она отступила. Он невольно положил руку на рукоять штык-ножа.

— Ну… и что мы будем делать? – спросил он глухо, не отводя немигающего взгляда.

Взгляд был страшен.

Лиза, замерев и содрогаясь, стояла на дороге.

— Скажи… Скажи мне честно… – повторил Глеб. – Чтоб я не мучился больше.

Лиза не могла ничего сказать. Она, судорожно трясясь, едва стояла на ногах. Глеб повернулся и побрел к кордону. Лиза пошагала за ним, еле таща валенки.

Дома свет горел только в городней комнате. Оттуда доносились слишком протяжные речи выпившей Ленуси, вычитывающей родителей.

Пройдя, как тени, мимо окон домов, мимо раскрашенных в разные цвета заборов, мимо Лельки и Дроныча, «дома свиданий» и дома лесника Клоуна, они остановились в потрескивающем от вчерашнего дождя лесу.

Как давно было то время, когда они бегали тут, еще другие – близкие и родные, и им казалось, что ничто не сможет разделить их. Глеб от какого-то изнеможения души подошел, опустился на колени и обхватил Лизины ноги, прижимаясь к ее животу. На ней была шубейка, юбка и материна кофта, но сквозь это все она слышала, как Глеба колотит озноб.