Книга Анчутка, страница 208 – Алексей Малых

— Зачем? — надломилось у того внутри. — Зачем клялась мне в верности? Ещё яблочко оставила — смеялась надо мной?

Как сказать ему, что всё сказанное было правдой, что яблоко оставила, наконец поняв, кто гостинцы ей оставлял. Наконец домыслив, что известно ей, что знает он, кто Сорока такая на самом деле, а то признание, что лишь Любава Позвиздовна мила ему, сказанные Извору в книговнице, были сказаны ей! Она поняла, что тайну её скрыл, принимая желание Сороки оставаться неизвестной, не желающей кровопролития, не стремящейся к мести и торжеству справедливости — там где есть справедливость любовь гибнет! Но… Но тщетны были её попытки сохранить мир на Курщине. Верно, то чему должно случиться, произойдёт рано или поздно — не избежать потоков крови — возмездие настигнет грешников.

— Все мои клятвы правдивы! — вовсе не оправдываясь, а вопия о истине, Сорока тому отвечает.

— Уйди, — рыкнул ей, вовсе не принимая её слов.

— Мирослав, не делай этого! — девица не отходит, а сама от страха трепещет или от того, что замёрзла.

— Хочешь вместе с ним погибнуть? — говорил несдержанно, а изливая через край свою обиду. — Я исполню твоё желание, только прежде убью эту паскуду!

— Он ни в чём не виноват! — не страшась смерти на клинок прёт.

— Уйди, по хорошему прошу, — зарычал на Сороку, не в силах меч на неё обрушить, сам назад немного качнулся.

— Нет! — а та безбоязно от того не отступает.

— Я надеялся, что это всё не правда. Думал, что он насильно увёл тебя с собой! Я верил тебе!!!

— Я люблю тебя! — пронзила лес свои признанием.

— Это ложь! — мечом к ней ближе притянулся — от негодования поразить хочет.

Отгоняет от себя веру ей — что со степнячки взять? Только та ползёт, закрадывается в уголки его души — хочет Мирослав ей верить. А девица зажмурилась, крепится, сама до жути боится. Коли в обмане её любимый подозревает, коли не верит её словам, разве жить можно дальше?!

— Ты его любишь! Да так крепко, что даже не дождались пока подальше уйдёте — здесь под дождём ублажать принялась?! Волочайка! — злобой на себя преисполнился за сию слабость, а более обидой Мирослава гнетёт, решил всё Сороке высказать, словом уязвить.

— Он не делал этого! — дёрнулась вперёд, желая гнев того смягчить. — Но он видел убийцу твоего отца!

— Опять ложь? — гневно разорвал сырой воздух.

— Я прошу тебя, Мирослав, — занялась в мольбе, видя того непреклонность, — прежде чем убить нас, выслушай его…

Мирослав более не хотел терпеть. Он не желал слышать её мольбы. Его нерешительность говорила лишь об одном: сострадание к врагу — непростительная трусость. Убрав меч в сторону, в один шаг он приблизился к Сороке и, лишь мгновение полюбовавшись её столь милым для него лицом, но в этот раз покрытое росчерками ужаса, дёрнул на себя. Почувствовал трепетный стан в своих руках, на прощание ощутив в себе предательский отзвук, охватывающий его всего изнутри. Оттолкнул в сторону девицу, приложив к этому немало сил душевных.

Взявшись с места, лишь упав на мокрую зелень, Сорока кинулась к бесчувственному Храбру, защищая его от падающего меча. Болью свело сердце Мирослава, когда клинок застыл над Сорокой.

— Прочь, — зарычал на неё Мирослав, не в силах обрушить меч на ту что любит, к которой в его сердце ещё пылал огонь, ничем не прибиваемый.