Книга Анчутка, страница 206 – Алексей Малых

— Нужно псов на него спустить. Они его быстро возьмут, — дядька Мирославу подсказывает.

— Эгей, устроим облаву на степняка! — вопят дружины.

— Псов спускать? — ловчие уже готовы, осталось только тех с поводов пустить.

— Кое-где мы ещё не досмотрели, — намекнул Гостомысл Военегу, неоднозначно косясь в сторону Мирослава, который развернулся на месте и уже спешил к своей палатке.

Унимая ражный озноб и пытаясь дышать ровнее, остановился, как вкопанный, но не спешил войти внутрь. Чего-то ждал. Боялся? Мирослав молил об одном, чтоб Сорока всё также безмятежно спала на его ложе, как он и оставил её.

— Я сам, — он вскинул руку, запрещая кому-либо подходить.

Прислушался — там было очень тихо. Но то, что он увидел поколебало — край полы палатки был окровавлен. Тот кто поставил эту печать словно смеялся. Уже более смело Мирослав отодвинул пасконевую занавесь. А пустота внутри окончательно убедила его в том, о чём подозревал — Сорока заодно с Храбром.

Провёл ладонью по месту где спала девица, ощутил тепло ещё не покинувшее ложе, а вот на душе стало холодно от предательства. Сердце Мирослава, застывало подобно льду на мразе негодования, сковывало цепями ненависти. Но что это? Яблоко?

"Значит так ты прощаешься со мной?! Ты вернула мне все свои обещания? Говоришь, что более ничего мне не должна? Так уж и быть… Тогда и я тебе ничего не должен!"

С силой сдавил грубыми пальцами наливной плод, что смял бока, и с хрустом размозжил его.

— Спустить псов… — коротко резанул, разорвав и своё сердце на мелкие кусочки.

Весь день курские безрезультатно носились по степи, промозглый дождь смыл все следы и скрыл убегающих за мутной завесой. Животные устали, люди вымотались, а поиски ни к чему не привели. Лишь Мирослав не желал себе покоя— остервенело рыскал по лесу верхом на отцовском заряжающем.

Но беда не приходит одна.

— Половцы! — крикнул дозорный, приближаясь к становищу и осаживая своего верхового.

— Много? — Гостомысл с дружиной уже на верхах — лишь вернулись и опять в путь.

— С два десятка, по крайней мере, стольких насчитал. За своим видимо пришли…

— Далеко?

— Вёрст пять. Идут рысью в сторону леса, — выкрикивал на ходу воин, пуская своего верхового вперёд, указывая дорогу в обход леса, совершенно в другом направлении, где бродил Мирослав.

— Извор где?

— Он за Мирославом в лес пошёл, — отчитался перед Военегом десятский.

— Назад вернуть! — Военег был вне себя от злости, что тому удалось сбежать.

А братья уже далеко углубились в лес, не слышали они окриков северских.

Отцовский караковый Лютый слился своим окрасом с мокрыми стволами вековых дубов. Томно Мирославу было сидеть на его спине, припоминая, своего отца на нём. Каким грозным воином тот был в сечи, как они оба исходились лютостью во время боевого ража. А потом припомнил и Сороку, что и она на нём степи рассекала.

— Как ты мог не распознать в ней подвоха, — испросил у молчаливого собеседника, похлопывая по холке, а тот лишь недовольно труханул гривой, стряхивая с неё во все стороны влагу.

Извор тоже где-то по зарослям блукатил. Только и было слышно его рычание и ругань. А потом и он затих в дебрях. Потеряв весь запал и, наконец оставшись в одиночестве, Мирослав остро ощутив своё безмерное сиротство, сник. Он, уже пешим, бесцельно бродил, уже ни на что не надеясь.