Книга Там, где поют соловьи, страница 95 – Елена Чумакова

А ведь в детстве Уфа казалась девочке из Бирска большим, запутанным и оттого притягательным городом! По улицам сновали нарядные пролетки, изредка проезжали невиданные в Бирске автомобили, лошади тянули по рельсам вагончики конки. Вечером в центре было светло от электрических фонарей. Здесь поражали детское воображение красивое здание Дворянского собрания, ажурное строение городского театра с лесенками и открытой галереей, городской парк с озером, шумная, богатая товарами Верхне-торговая площадь… да много всего.

Семья Ефимовых жила в добротном бревенчатом доме на тихой кривой Иркутской улице, бывшей Новой Сибирской. С улицы дом выглядел небольшим. Как и соседние дома, имел фасад в три окна, но оказался вытянутым в глубь двора. За домом спускался в овражек яблоневый сад. Во дворе женщина, обвязанная крест-накрест клетчатым шерстяным платком, развешивала выстиранное белье. Она оглянулась на скрип калитки, и Нафиса почти сразу узнала Прасковью Степановну. За прошедшие шестнадцать лет она мало изменилась: все так же подвижна, худощава, темно-русые волосы по-прежнему заплетены в две косы и уложены короной на макушке. Разве что спина уже не такая прямая, да морщинки разбежались от уголков глаз к вискам. А вот Прасковья гостью не сразу признала. Да и как признать в столичной дамочке шестнадцатилетнюю деревенскую девочку?

Узнав, какая беда постигла сестру, Прасковья побелела, тяжело опустилась на ступеньку крыльца.

— Горемычная наша Олюшка! Уж лучше бы уплыла в свою Америку. По крайней мере, жива была бы. Ох, беда-то какая!

Помолчав, спросила, указывая на ребенка:

— А это кто с вами?

— Сынок мой, Салават, десятый годок пошел, – Нафиса слегка подтолкнула мальчика вперед.

— Генка! – крикнула Прасковья.

Из дверей сарая выглянули сразу две вихрастые мальчишечьи головы.

— Что, мам? – спросил тот, что пониже.

— Вот, мой младшенький. Товарищем твоему будет. Чуток постарше твоего, одиннадцать ему, ну да ничего, подружатся, – сказала Прасковья гостье. И, уже обращаясь к сыну, добавила:

— Чем вы там с Колькой занимаетесь?

— Патефон мастерим.

— Вот вам помощничек, принимайте в компанию. Да не забижайте!

Прасковья поднялась на крыльцо, распахнула перед гостями дверь:

— Проходите-ка в дом. Там и поговорим. Самовар еще не остыл, чаю попьем. Про племяшку расскажешь. Где она, что с ней? Жива Стеллочка?

— Жива, жива! Вырастила я ее… Люди добрые помогли. Взрослая совсем, самостоятельная. Студентка, учится на фармацевта. Комната у нее на Выборгской, от матери досталась.

Прасковья оживилась:

— Так и мой Юрка, старшенький, студент. В Ленинградском политехническом на инженера учится. Они ж одногодки со Стеллой. Вместе мы с Олюшкой на сносях ходили. Я ему адрес давала, чтобы разыскал, только там уже другие люди живут, ничего о вас не знают.

— Понятное дело. Агате, то есть Ольге, от госпиталя комнату выделили. Мы вам писали, только письма не дошли.

Прасковья положила на стол перед Нафисой тетрадку и карандаш.

— На-ка, адресочек напиши, пока не забыли. Юрке моему перешлю, пусть двоюродную сестру разыщет. Всё ж таки родные люди, где помогут, где поддержат друг дружку. За обоих спокойнее на сердце будет.

За чаем Нафиса рассказала, какая беда привела ее в Уфу и что она намерена делать.