Книга Обмануть судьбу, страница 61 – Элеонора Гильм

На третий день пришла мать, принесла еду и села напротив, наблюдая за жадно глотавшей хлеб дочерью.

— Вот что ты натворила, дуреха? Я отца твоего успокоить не могу, он рвет и мечет. Грозится тебя в обитель отдать. Мол, пусть монахини ее на путь истинный наставляют, если мы не смогли.

— Матушка, обитель… Правда, отдаст?

— Да слова все… Знаю я отца, пожалеет. Будет он…

— Что?

— С Ерофеевыми говорить… С Акимом. Да только боюсь я, Ерофеевы тебя не возьмут в семью. Дурная слава, поди, и до города уже докатилась. У нас народ любит похабные истории смаковать.

— Замуж за кузнеца меня выдавать надо, иного пути нет. Я хотела сама все рассказать, повиниться да благословения с Григорием на Троицу просить. А кто-то меня опередил, растрезвонил.

— Марфа, вестимо. Как ужаленная прибежала, стала на всю улицу орать, что вы с Гришкой травы собираете да милуетесь у всех на виду.

— Злыдня!

Мать выразительно посмотрела на Аксинью:

— Злыдня не злыдня, а слова ее правдивы. А ты врала, изворачивалась…

— Матушка, – бросилась на колени девушка, – уговори отца, помоги. Нет мне жизни без Гриши. Ты должна понять!

— Дочь, молода ты еще. Главное – покой, дом да детки. Остальное – от беса, происки нечистой силы.

— Не могу я без него. Буду на коленях молить… Матушка…

— Дочка… Кузнец человек залетный. Слухи про него ходят, басурманином зовут. Кто знает, что у него в голове… Погулял – да бросил. Уверена, что возьмет он тебя в жены? – спросила Анна и, не дослушав ответ дочери, тихо закрыла за собой дверь.

— Уверена, – прошептала девушка.

В заточении часы тянулись бесконечно. Скорчившись на узком коробе, Аксинья не могла побороть озноб. Она то забывалась мутным сном, то открывала глаза, каждый раз заново переживая ужас своего положения.

Темнело. Засыпала деревня. Подал тоскливый голос Черныш, и Аксинья хотела завыть, поддержать цепного пса. Он куда счастливее. Сейчас дышит воздухом, а не в затхлой клети сидит.

Загремел замок. Аксинья села на лавку, натянула худое одеяльце на босые ноги. Отец плотно закрыл дверь, поставил светец с лучиной между собой и дочкой. Он не сел на лавку. Молча, грозно возвышался над непокорной дочерью.

Тишина разделяла их. Слышно было тяжелое дыхание Василия и сдерживаемые всхлипы Аксиньи.

Отец поднял тяжелый взгляд. В нем не было уже гнева. Усталость и сожаление.

— Аксинья… Сейчас ты должна сказать мне правду.

Растрепанные косы пушистым облаком обрамляли голову дочери. Бледные губы дрожали.

— Не смей врать мне.

Она выпрямила спину и сжала руки.

— О чем ты, отец?

— Ты… ты понимаешь, что втоптала меня в грязь? Понимаешь, не дурочка. Полон ли мой позор?

Муха залетела в куть и назойливо жужжала возле светца.

— Долго ты молчать будешь, дочь? Да чтоб тебя, – Василий пытался убить муху. Та улетела и спряталась в темном углу.

— Хватит уже молчать!

Аксинья вздрогнула всем телом.

— Что со мной будет, отец?

Василий подошел к дочери, навис над ней, схватил ее за узкие плечи:

— Скажи мне… Скажи… Валялась ты с ним?

— Нет… Нет… Нет… – отец отпустил ее, сел на лавку. На его лбу еле заметно блестели капли пота.

Аксинья со всхлипом сползла на пол:

— Нееееееет.

— Василий, ты что ж делаешь? – Анна слушала этот разговор и бессильно сжимала руки за дверью, не смея войти в клеть.