Книга Волчья ягода, страница 92 – Элеонора Гильм

Отец Евод молчал, словно ждал, чтобы знахарка сама завела пристойный разговор. Фекла и Георгий в мелочах оговаривали празднество, Фимка и Тошка косились друг на друга: враги, а не будущие родичи.

— Уж второй год живу в Еловой. Второй год, – он посмотрел на нее. Ждал согласия?

Аксинья кивнула и что-то одобрительно мыкнула.

— Ты на исповедь не приходишь. И дочь не приводишь, грешницу из нее растишь. В избу свою жить не зовешь, благодати не желаешь. Держишься на расстоянии от меня, пастыря вашего, а много грехов в прошлом твоем водится. Отмаливать их надобно, а не задирать голову.

Батюшка устал после выспренней, хоть и тихой речи, стер пот с лица. Не так спокоен, как хотел показать.

Прямо смотрел он на Аксинью. Ждал ответа. Что могла сказать она, травница, ведьма, прелюбодейка?

— Пред Воздвиженьем Креста на исповедь приду, простите грешницу. Жить в избу свою убогую не зову, от деревни она в отдалении, холодно у нас, боязно, – самой ей отговорка казалась глупой, и уста сложились в нервную усмешку.

— Я нетребователен к пище и теплу, нет во мне тяги к удобству и роскоши, это противно моей природе пастыря и человека. На все воля Божия.

— Тогда милости прошу, отец Евод. Когда пожелаете, тогда и приходите ко мне, приму с радостью, – склонила она голову в поклоне.

Отец Евод остался доволен ее смиренным ответом, и скоро по избе разнесся сочный храп. Аксинья долго не могла уснуть, лежала на жесткой перине, набитой не соломой – прутьями, проклинала Георгия Зайца с его обетами. Он, томимый чувством вины, собрал еловчан на богоугодное дело, отмаливал злодеяние свое. Выстроил храм. А есть храм – появится и священник. «Словно мыши в овине, а черви – в малине», – баловалась запретными мыслями Аксинья.

Вопреки досужим разговорам, знахарка искренне веровала в Бога, и в минуту страха, боли, радости и кручины всегда обращалась с молитвами, и находила в том радость и спасение. И храм Божий окутывал ее покоем, но…

Богоугодным было для нее место, сотворенное самим Создателем. Лесная поляна, покрытая разноцветьем трав. Лазоревая гладь Усолки. Озеро с темным омутом и верхушками елей, плывущими в темной глубине. Заснеженный луг. Здесь и молитва лилась сама, пропитанная узорочьем веры. Здесь, на невообразимом просторе, в высоте столетних сосен, в глубине речных вод, в разлете рогов оленя, в криках журавля величие Его стесняло сердце.

Отец Евод обжился в Еловой, пригляделся к жителям ее и начал варить свою кашу. Аксинья оказалась в самой ее гуще.

В 1616 году вторая половина месяца-хмуреня^[88] оправдывала ненастное название. Каждое утро сизые тучи скапливались на небосклоне, точно смятенные овцы: собирались, блеяли – слышимо лишь Творцу и ангелам на небе – и мчались на Солекамскую землю бесшумным стадом, извергали воду, и град, и беспричинную кручину.

После службы отец Евод читал молитвы, заблудшая паства собралась вокруг него, готовясь к исповеди. Настало время, которого боялась Аксинья.

Исповедь как долг каждого христианина приносит исцеление души и благодать. Исповедь как мучение травницы, знахарки скручивает утробу в тугой узел. Грешница, что с нее взять?

— Георгий. – Заяц не пропускал ни одного воскресенья. Он, алтарник, находил в ней покой, и смирение, и забвение грехов прошлого.