Книга Волчья ягода, страница 94 – Элеонора Гильм

Мыши пакостили, грызли крупу и мешки, оставляли помет. Она раскладывала везде мешочки с травами – ромашкой, пахучей пижмой, мятой, но уберегали они мало. Твари шуршали по ночам и выводили новое потомство.

Аксинья, бестрепетная и привычная ко всему, боялась в жизни лишь одного. Мышей. Сколько ее воплей слышала изба, одному Богу ведомо. Она снимала солому и корчилась от гадливости: в пучке теплой, перепревшей подстилки нашла она целый выводок голо-розовых мышат.

— А-а-ай, – словно девчонка, запищала она и выбежала из избы.

Втянуть свежий воздух, выгнать из ноздрей мышиную вонь, вытащить солому в лес, от дома подальше. Мелки твари, а почему тяжелый дух распространяют вокруг себя?

Аксинья вернулась в избу, поправила убрус, словно он мог защитить ее от вредных созданий. Мышата пищали и сопротивлялись, чувствовали, видно, злую волю, что уносила их далеко от теплого дома. Пакостные твари, но от писка их сердце Аксиньи дрожало.

— Раздавить вас, твари окаянные? – спрашивала она у мышат и не думала, сколь нелепо выглядел этот разговор.

Одна, никого вокруг на две версты, некому забавляться над нелепостями ее.

— Раздави, хозяюшка, – чей-то насмешливый голос раздался за ее спиной, и со страхом, что во тьму раз превышал испуг ее от малых зверушек, она повернулась навстречу неотвратимому.

* * *

В еловском храме шло венчание. Ефим, Макаров сын, и Рыжая Анна, дочь Георгия Зайца, стали пред Богом и людьми мужем и женой.

Нюта растолкала толпу и встала по левую руку от Анны. Забавно, недавно еще бегали вместе по взгоркам и топям, ругались, прыгали через ручей. А теперь Рыжая Нюрка станет Анной, женой Ефима Клещи, и не будет ей до Нютки никакого дела. Кто перед ней Нюта Ветер – мелюзга!

Бледная, словно снег, невеста хороша была в праздничном наряде: рубаха с синей тесьмой, летник, шитый шелком, жемчугом и серебряными нитями. Не поскупился Георгий Заяц, справил дочери наряд на загляденье. И веснушки казались поцелуями солнца на белом лице. Нюта, Аксиньина дочь, разглядывала каждую бусину на летнике, пересчитала жемчужины на подвесах кокошника, вздыхала: несколько лет пройдет, и будет она стоять здесь, в еловской церкви, и венчаться.

Она оглянулась, обшарила глазами нарядных еловчан. Вон Илюха, прикрыл глаза, словно устал от долгой службы. В новой рубахе он словно выше стал и взрослее, и вихры не так торчали, и губы сочные, словно у взрослого парня. Дождется он Нютку… Или грудастую девку из соседней деревни посватает? Мысль обжигала ее, точно горшок из печи, Нюта в смущении отвела глаза от Илюхи.

Он почти жених, и взгляд серьезный, и пух над верхней губой полосой дождя, и голос не ломался боле, окреп и налился силой. Сейчас бы подойти к Илюхе да взять за руку. Пусть говорил бы пустые слова, смеялся, она-то знала, что ни на кого не смотрел так, словно на небесную радугу, ни о ком не заботился, как о Нютке.

Отец Евод читал со всем величием слова:

— Соедини их в единомыслии, венчай их в плоть едину. Даруй им плод чрева – благочестивых детей.

Яков держал венец брачующихся над головой Ефима, и руки его были прямыми и спокойными. Крепкий староста в Еловой, долгие лета прожил и многих молодых обойдет. А жена его – полная и одышливая, венец в руках ее трясся, словно травы на ветру.