Книга Волчья ягода, страница 89 – Элеонора Гильм

— Долгая дорога – бесконечная тревога, – протянул Тошка, когда телегу в очередной раз подбросило на ухабе.

— Образуется все, Антон. Еще вспоминать да потешаться будешь, – сказала Аксинья. – Как трава растет через песок, камни да глину, так и человек все переборет.

Отец Евод повернулся и воззрился так, словно росли у нее на темечке рога. Видно, разглядел в речах Аксиньи ересь или греховность: кто ищет, тот всегда найдет. Батюшка прочистил голос и хотел обратиться к знахарке, но не успел. Телегу сильно тряхнуло, Тошка матерно, с оттяжкой выругался – так, словно рядом и не было батюшки.

Молодой мужик соскочил с грядок и присвистнул.

— Ехал прямо, да попал в яму. Чтоб тебя!

Георгий проснулся, потряс осоловелой головой, спрыгнул вслед за сыном в жидкую грязь. Заднее колесо завязло в слякоти, что осталась после многодневных дождей, и две ступицы выскочили из обода.

— Так мы и до темноты не доедем, – Тошка словно надсмехался над остальными.

— Ты, сын, не нагоняй страху. Топор у меня с собой есть. Березу срубим да наколем ступиц, хоть дюжину, – Георгий Заяц открыто радовался, словно изувеченное колесо не было помехой на пути.

— Перед смертью не надышаться, – ехидно встряла Фекла. – Откажет вам сынок мой, как пить дать. Ему ваши угрозы…

— Придется ему согласиться, – Тошка сказал, словно гвоздь в сучковатое дерево вколотил.

Долго еще возились Георгий и Тошка с колесом, отец Евод наравне с ними прилаживал спицы. Береза гнулась, наспех отколотые ступицы ломались, и мужики не раз помянули черта, лешего, мавок, полудниц и прочую нечисть. Отец Евод после особо смачных слов крестился и просил Господа о снисхождении к неудачливым путникам.

Ямское селение Глухово, где жил теперь Фимка, расположено было в пяти верстах от Соли Камской, стало быть, в двенадцати верстах от Еловой. Пока путники добрались до города, пока доскрипели до слободы, завечерело.

Глухово вытянулось вдоль Бабиновки – дороги, соединявшей Соль Камскую и Верхотурье. Состояло оно из двора для путников и пяти крепких изб с высокими воротами и конюшнями. Ям встретил их мычанием коров, возвращавшихся с пастбища, и пермяцкой скороговоркой старого пастуха.

— Фимка, Макаров сын из деревни Еловой, знаешь такого?

— Знаю, – дальше ни слова не разобрать. – Туда иди, – он махнул рукой на самый последний двор, что ютился на взгорке.

* * *

— Проходите, односельчане дорогие, – Фимка с чрезмерным радушием встречал нежданных гостей и улыбался, словно кто-то сторонний вынуждал, растягивал непослушные губы.

— Ты воды напиться с дороги дай, – попросил Георгий Заяц. – Стар я уже для дальних поездок и дорожной маеты.

— Окромя воды и нет ничего для гостей. Маша, воды налей.

Из-за печи выскользнула девка пермяцкого рода. Ладное лицо, широкий, чуть вздернутый нос, темно-русые волосы – похожа с первого взгляда на русскую девку, да наряд чудной. Рубаха белая с запутанным узорочьем; передник клетчатый, желто-красный. Тонкую талию охватывала плетеная опояска с бляхами и медными монетками. Маленькие ножки в лаптях казались детскими.

Не поднимала девка глаз на гостей, теребила передник, словно провинилась чем-то перед ними. Подала ковш с холодной, словно ключевой водой, кивнула Фимке и выбежала прочь из избы.

— А что за девка-то, сынок? – не сдержалась Фекла.