Книга Волчья ягода, страница 88 – Элеонора Гильм

Гошка безо всяких раздумий слепил ком из грязи и конских катышей, запустил в старшего брата. На белоснежной рубахе Тошки, прямо на груди, расползлось темно-навозное пятно. Гошка Зайчонок замер на мгновение, ойкнул, показал язык и сиганул со двора.

— Ах ты, нехристь! Я руку-то тебе выдеру, с корнем! Будешь как строгановский вымесок ходить с обрубком, – заорал Тошка и, разбрасывая по сторонам грязь, побежал было вслед за младшим братом.

Но остановился за воротами: маленький, верткий, Зайчонок проворно лазил по деревьям, крышам, сенникам. Где же его найти? Только на посмешище себя Тошка выставит перед всей деревней: взрослый мужик, а бегает, словно безмозглый сорванец.

— Ты, – смутился он, встретившись глазами с Аксиньей.

— С Гошкой воюешь? Ровно малое дитя, – улыбнулась знахарка.

Мягко ступая по бревенчатому настилу, она вошла во двор, Нютка, дочь ее, – следом, словно котенок за кошкой.

Видно, не слышала Аксинья слов его про строгановского вымеска. Иначе бы не улыбалась так славно и открыто.

— А мы видали Гошку, он несся, как заяц, – Нюта хихикнула, в таких словесных играх находила она забаву.

— Вернусь я вечером, уши Гошке укорочу, – бурчал Тошка.

— Меньше будешь над младшим братом изгаляться, – едко сказала Таисия, и Аксинья с некоторым уважением посмотрела на нее: и у покорной жены прорезались зубки.

— Ты бы мне еще советы не давала, мамошка, – не промолчал муж. – Неси новую одежу. – Он стащил рубаху и поежился, неширокая грудь, поросшая темным редким волосом, покрылась мурашками. Холодный ветер с Усолки нес осеннюю непогоду.

— Таисия, дочку оставляю на тебя. Сама знаешь, она у меня разумница, но поглядывай за ней, свербигузкой, – Аксинья улыбнулась Таисии.

— Да я всегда с радостью, всегда помогу! Ты же знаешь, Аксинья, я…

— Ехать пора, уже скоро полдень, – Тошка переоделся в другую рубаху и постукивал ногой от нетерпения.

— Подождешь, не боярин, – Георгий Заяц появился наконец во дворе. Саврасый мерин, которого вел он под уздцы, согласно храпнул. Яков Петух, староста, привел своего белого жеребчика.

Пока укладывали подарки на телегу, запрягали лошадей, усаживались, заезжали за ворчливой Феклой, за отцом Еводом, что жил у Прасковьи, наступил полдень. Солнце вспомнило о недавнем духмяном лете, прогрело воздух, словно стоял еще благословенный август.

В узкой телеге места для пяти человек оказалось мало. Тошка сел на грядки^[86], покрикивал на меринов безо всякой надобности. Знахарка устроилась поближе к Георгию Зайцу, соседство с Феклой и еловским батюшкой не внушало ей радости.

Телега дрожала на ухабах и яминах, но от дробной тряски Аксинья успокоилась. В последние дни она ощущала разлад с собой: зачем согласилась ехать к Фимке в ямскую слободу, она не понимала. Хотя нет, что тут неясного… Семья Георгия Зайца выручала ее, безмужнюю, в самые тяжелые годы. Нельзя отказать ему в подмоге. Рыжей Нюре вдвойне нужны поддержка да добрые советы.

Уповала Аксинья на доброе Фимкино сердце. Пусть разломит он каравай счастья, чтобы наелась Рыжая Нюрка досыта. Много лет назад Григорий Ветер, кузнец, отверг мать ее, Ульянку, а теперь дочь по тому же оврагу пойдет?

Есть судьба да Божья воля? Или все это затейливые переплетения жизней, каждая из которых то течет через болото, то в ущелье забегает, а то и под землей прячется… Поганая бабья доля, переломанная да растоптанная. Век ходи по деревням да слободам, сколько сыщешь баб с безмятежной да радостной судьбинушкой? С дюжину найдешь, и то возрадуешься щедрости небес.